— Слышишь, ты, козел! — проорала она. Гнев вернул ей голос, перекрывший рев музыки. Палочка на мгновение дрогнула. Смычки дернулись, теряя ритм, не к месту пропел хрипло тромбон, заполошно ударили литавры. — Я, Сандра, идущая на смерть, презираю тебя, понял?!
Она вдохнула полной грудью, и воздух ворвался в легкие, наполняя их до отказа. И только когда она, грудная клетка, была готова взорваться, Сандра посмотрела прямо в бездонные, как безлунная ночь, глаза дирижера и прокричала во всю свою силу, разрывая голосовые связки:
— Я! Никуда! Не иду!!!
Дирижер хрипло завыл, щель рта разошлась, откидывая черепную крышку назад и обнажая черноту пропасти на месте мозга. Давление черно-белых спиралей уменьшилось, и Сандра зависла без движения. Ни вверх, но и не вниз.
— И что теперь? — воззвала она отчаянно к Суфлеру. — Что теперь?!
Суфлер молчал.
— Достала эта классическая муть! Roll over, Beethoven!
На сцене одним длинным прыжком из неведомых кулис оказался огромный негр. Красная бейсболка козырьком назад. Толстая, в два пальца и три оборота золотая шейная цепь. Три бугристых белесых рубца — след когтей? — перечеркивают левую щеку. Белоснежная майка с низким вырезом и надписью «Белый мир — отстой!» открывает мощную, отливающую машинным маслом грудь и бугры бицепсов. Даже широкие треники не могут скрыть мощные мышцы ног.
— Достал! — кричит негр. — Достал! Пошел вон, ублюдок! И это говорю тебе Я!!!
Мощный пинок сметает дирижера с пульта, мгновенно занятого рэпером.
— Я! Меня знают все! Я это…
Одним движением он рвет на себе майку. По черному торсу бежит красная татуировка: «360 J»[25].
И она именно бежит! Как бежит рекламная строка по экрану на фасадах домов. Сандра, не отрываясь, завороженно смотрит на ее бег. Полоса стремительно вьется вокруг черного торса. Из красной становится раскаленной, наливается белым пламенем.
Негр простирает руки вверх. Низкий дрожащий рык рвется из груди.
Татуировка взрывается ослепительной водородной вспышкой, уничтожающей мир вокруг. В ее белом пламени тонут танцующие пары, танцевальная зала, безлюдный оркестр и его страшный дирижер. Тонет и Рон, и сама Сандра, тонет все. Тонет безмолвно, безболезненно и безвозвратно.
Вновь армейская пропитанная сыростью палатка, обезличенная множеством прошедшего через нее служивого люда. Все так же неустанно бурлит чайник на исцарапанной столешнице походного стола.
Сандра открыла глаза. Низкий брезент потолка. Рассеянный серый свет наполнял палатку сумраком. Огонь буржуйки погас, и она остывает с хрестоматийным тихим потрескиванием.
«Откуда свет? — мелькнула мысль. — Ведь нет окон».
Взгляд вокруг, по сторонам. Она лежала на армейской раскладушке, поверх серого казенного одеяла с легким запахом дезинфектанта. Сандра села, опустила ноги на земляной пол. Кровать под ней привычно и лениво откликнулась ржавым скрипом, больше по служебной обязанности, чем по необходимости.
Давид и Рон все так же сидели верхом на стульях, каждый на своем месте, словно не было ни бала, ни залы, словно ничего не произошло.
«А ничего и не произошло», — вернулся Суфлер, и Сандра радостно улыбнулась.
Он был сейчас единственно близким ей… кем? Человеком? Духом? Галлюцинацией? — Она мысленно махнула рукой. Не имеет значения! Он был сейчас ее единственным другом, и лишь
Они не отводили взглядов от ее лица, следили за каждым движением глаз, за каждым напряжением — вольным или нет — мимических мышц, за мимолетностью морщинок. Чего ждали? Что они искали и что надеялись от нее получить?
Она огляделась. Два ряда кроватей, радующих армейскую душу своим уставным единообразием. Стол, стулья, вечно кипящий чайник. Два входа, словно отражения друг друга, забранные пологами брезента…
Стоп! Ее взгляд метнулся назад. Это не были два входа в палатку. Это были вход и выход. Вот только как понять, где какой?
— Вот именно, радость наша, — потянулся к ней Давид (звать его Давой она больше не могла даже в мыслях). — Смотри не ошибись! На тебя вся надежда.
— Вечно ты торопишься, братец! — нахмурился Рон и отвесил шутливый подзатыльник. Шутливый-то шутливый, но и вполне полновесный — голова Давида ощутимо дернулась. — Вся фишка в том, что нам вообще не нужен ни вход, ни выход. Нам нужно только быть здесь, и только сейчас… Правда, наша радость?
— Здесь? — Сандра недоверчивым прищуром обвела замкнутое в брезент пространство.
— А! — небрежным взмахом руки отмел Давид в сторону ее сомнения. — Любое «здесь» и любое «сейчас», согласно вашему, мадам, желанию и по нашему велению! Хочешь президентские апартаменты «Плазы»? Или Копакабану с Мальдивами? Бесконечное веселье; лимузины, помноженные на шампанское; освежающий альпийский ветерок после полуденного зноя Лас-Вегаса? Хочешь?
Он завелся, глаза блестели, но блеск не мог затмить черноту, плещущую в их глубине.
— Нам это легко! Раз плюнуть, наша радость! Скажи, Рон?
— Раз плюнуть! — подтвердил Рон с механической улыбкой.
— Искусственный рай? Копакабана без вкуса и запаха? — усмехнулась Сандра. — Как резиновая баба?
— Не понял… — нахмурился Давид.
