— Хотя, надо сказать, это строго воспрещается. Но на то я и Гермес, клянусь отцом моим Зевсом, чтобы нарушать законы Олимпа, не так ли? — Покосился на факелы, неодобрительно фыркнул: — Натуральные факелы в золотых кольцах, коптят, к слову, нещадно, черный гранит… любят они этот болливудский антураж. Перевозчики, одним словом. Стиля им не хватает… Прошу вас! — Они спустились к входу в зал, и Гермес вежливо отступил в сторону, пропуская гостя вперед. А так как гость замешкался нерешительно, то и подтолкнул его в спину, как командир подталкивает салагу-десантника в бездну первого прыжка.
Рука у Гермеса была сильна, как и подобает герою мифов. Леша приданным ему ускорением влетел чуть ли не в центр зала и замер в неловкой позе, озираясь по сторонам.
Разговоры, смешки, словом, общий обычный фон каждого сборища разом оборвались, и Леша ощутил себя в перекрестье множества разнообразных взглядов, ни один из которых добрым не был. Впрочем, злых не было тоже. Скорее это были взгляды холодного любопытства. Так смотрит ученый-энтомолог на редкий, мутантный экземпляр досконально изученного вида насекомых.
Он ожидал полумрака, мерцания звезд и луны или красного свечения геенны огненной, но ошибся. Зал освещался, в модных нынче традициях, неярким электрическим светом, скрытыми под навесным потолком светильниками. По нему были разбросаны в кажущемся беспорядке многочисленные круглые столики, за которыми сидели, чаще по одному, реже по двое или по трое, разглядывающие Лешу люди. Нет, явно не люди, скажем — личности… нет, и личностями их не назовешь. Некие сущности.
— Перевозчики вечности! — Харон стоял сбоку от Леши на небольшом возвышении, полукруглой эстраде. Романов его не заметил и от неожиданности вздрогнул.
— Согласно Кодексу, при появлении Резистора, нарушающего случайно или преднамеренно механизм нашей деятельности, в обязанности председателя сообщества, коим я имею честь являться, входит его своевременное выявление…
— Короче, Склифосовский! — негромкий, с блатной ленцой голос уверенного в себе человека. Леша скосил глаза в его сторону. Говоривший сидел неподалеку, справа, и был хорошо Леше виден.
Круглоголовый крепыш. Когда он сидит, рост не очень-то определишь, но, похоже, не выше среднего. Белая футболка оставляла мощные бицепсы открытыми. Под густым и коротким, как щетина кабана, серым ежиком волос — низкий выпуклый лоб, со спрятанными под ним узкими, хищными, серыми же глазами. По майке шла кругом надпись «Придет Серенький Волчок и укусит за бочок». В центре круга — изображение волчьей морды. Не печатный штамп на дешевой ткани, но выписанный рукой великого мастера шедевр! Невероятной экспрессии, наполненная жаждой плоти оскаленная пасть живого волка! «Только коснись меня — пополам перекушу!» — читалось во взгляде зверя.
— Мы можем делать ставки, Председатель? — механический, мертвый голос слева. У обладателя голоса была густая и, похоже, колючая проволока черных волос, квадратная ассирийская борода и неестественно белая кожа. Глаз же не было! Были две глазницы, из которых наружу лился черный и абсолютный ноль Вселенной.
Он стоял возле своего столика, раскачиваясь с пяток на носки мягких сапог с задранными острыми носами. Его черная, продернутая по рукавам серебряными нитями, длинная, до пола, хламида была горделиво выставлена на обозрение.
По ней, во всю ее длину падали безвольно в бездонную пропасть марионетки, нити которых только что обрезал огромный, заточенный до остроты атомной грани, сверкающий белым светом палаш. По груди шла надпись наанглийском: «I am THE RIPPER!», призванная устрашить читателя, — и предназначение свое она выполняла. Сочетание материалов и цветов выдавало тяготение хозяина к Ближнему Востоку.
По правую руку от Потрошителя — перевел надпись Леша — за столиком сидел небольшого роста горбатый человечек с неприятно подвижным лицом. Оно беспрестанно меняло свои формы: то вытягивалось книзу, то становилось квадратным, то, наоборот, устремлялось вперед, придавая своему владельцу схожесть с бультерьером, и тогда в оскале пасти становились видны сплошные ряды треугольных акульих зубов.
На предложение Потрошителя зал отозвался одобрительным ропотом, но Харон поднял руку, требуя тишины:
— Не может быть и речи о ставках, пока не прочитана Нить!
— Вот это дело говоришь, Хозяин! Дайте пацану оклематься, пусть придет в себя маненько, — одобрил его коренастый качок и поманил Лешу рукой: — Иди сюда, братуха, присаживайся. Ты хоть и иудей, но с моей земли. Не боись, садись! — похлопал он по свободному стулу за своим столиком. — Всё с тобой путем будет, мое слово!
— Идите, доктор! — согласился Харон. — Посидите, побеседуйте, привыкните к обстановке…
И повел рукой мягким дирижерским жестом. Тут же полилась прямо из воздуха негромкая музыка, а в зале возобновились шорохи, тихий звон бокалов, шум многоголосых приватных бесед.
