И на этот раз, когда я произнес это, прозвучало более убедительно. Я повесил радиоприемник и вспомнил, как Фостер твердил о правилах безопасности и о том, где находятся спасательные пояса. Все еще преодолевая сильную качку в бушующем море, я приподнял сидения и вытащил две эти дурацкие спасательные штуковины. Свой я надел легко, но знал, что с Фостером будет сложнее. Я прошел в ванную и уперся в дверной косяк. Фостер лежал на полу, свернувшись клубком около унитаза. Господи. Теперь он был скорее серым, чем зеленым, и я не знал, хорошо это или плохо, а еще он был голый, но с обернутой вокруг тела простыней.
— Ладно, мне нужно, чтобы ты это надел, — сказал я, входя в ванную, держась за стенку душевой кабины и раковину, чтобы не упасть от сильной качки. Я склонился над ним, стараясь упереться ногами в стены, и попытался просунуть один конец пояса под него, но не смог. — Фостер, детка, мне нужно, чтобы ты попытался сесть.
Он открыл глаза и застонал.
— Ты можешь немного привстать?
Он попытался двинуться с места, поэтому я помог ему, подняв за плечо. Он был очень тяжелым и стонал, словно от движения ему становилось хуже. Я потянул его за руку, вероятно, грубее, чем следовало бы, и быстро застегнул ремень вокруг его талии. Но, по крайней мере, теперь пояс был на нем. Фостер снова опустился на пол, и я поднял его голову более осторожно, чем позволил себе дернуть за руку, сунул под нее подушку, и он попытался снова свернуться калачиком. Я наконец-то устроил его, прежде чем он снова встал на колени и его затошнило. Теперь из него выходила зеленая желчь, и я знал, — после употребления слишком большого количества дешевого вина во времена моей учебы в университете — насколько это ужасно.
Когда Фостер закончил и снова свернулся на полу, я взял губку и протер ему лицо.
— Спасибо, — пробормотал он.
Я ухватился за его миг просветления.
— Фостер, я попытаюсь провести нас через пролив в бухту. — Над головой грянул гром. — Тут шторм ударит по нам слишком сильно.
Он посмотрел на меня мутными глазами и опустился обратно на пол. Я снова накрыл его простыней и огляделся. Вообще-то, он был довольно хорошо изолирован в ванной. Он не смог бы слишком сильно удариться об пол, но я вернулся, схватил диванные подушки и обложил их вокруг Фостера для верности.
Яхта теперь качалась равномерно, и мы, казалось, раскачивались из стороны в сторону, а не от носа к корме, что подсказывало мне, что лодка, похоже, стоит не в том направлении. Я распахнул дверь кабины, однако из-за ветра ее захлопывало. Я толкнул ее изо всех сил и поднялся наверх, но тут же пожалел об этом.
Небо было темнее, чем я помнил. Ветер усилился, волны стали выше, косой дождь хлестал как из ведра. Я не мог ничего разглядеть за бортом яхты.
Блядь.
Последнее, что мне было нужно — это оторвать якорь или, чтобы он, зацепившись, накренил борт яхты, и мы опрокинулись. Я подошел к штурвалу и развернул лодку к якорному тросу, пытаясь дать ему больше пространства. Ветер толкал, волны тянули, дождь лил как из ведра, но изменение угла привело к раскачиванию назад. Этого оказалось достаточно. Трос дернулся и начал втягиваться, освобождаясь от того, что удерживало его.
Затем я вспомнил, как Фостер рассказывал мне, что однажды он попал в шторм второй категории. Неужели это было так же, как сейчас? Это вторая категория?
Я старался не думать об этом.
Но Фостер не стал вдаваться в подробности, а я не подумал спросить. Это была информация, которую мне вообще не следовало знать!
Мне нельзя было терять голову. И нужно сориентироваться.
Каждый раз, когда молнии освещали небо, я мог видеть остров слева от меня, но он располагался на семь часов, а мне было нужно, чтобы он указывал на девять. Север располагался на двенадцать часов, и мне нужно было идти на север, к верхней части острова. Я повернул штурвал, пытаясь развернуться против волн. Удары приходились немного боком, потому что если бы я повернул нос в шторм, то никуда бы уже не уплыл. А если я отверну нос от шторма, то сяду на мель около острова. Мне нужно было удерживать направление ветра по правому борту, как бы неправильно это ни казалось.
Я понятия не имел, что делаю.
Дождь и ветер хлестали меня по лицу, и я промок до нитки. Мои руки дрожали. Все мое тело трясло. И вовсе не от холода — я был до смерти напуган. Но я повернул ключ, и когда дождь и волны обрушились на приборную панель, увидел, как ожили датчики.
Я уж было подумал, что двигатель не завелся. Из-за шторма я не мог слышать его тихого гула, но датчики показывали мне, что он работает. Чёрт! Разве я не должен поднять якорь после того, как завел двигатель?
По правде говоря, я понятия не имел, как это делать.