Теперь многие вещи прямо-таки приходится рассматривать учитывая будущие, матчевые, понятно, не турнирные же, выступления американского гроссмейстера.
Каждая новая и сверх-новая молодая звезда, даже — звездочка, бессознательно «прикидывается» специалистами, примеривается на роль объекта особенного фишеровского внимания. И, думаю, это в какой-то мере снижает «резвость» иных дарований, скачущих с турнира на турнир, становящихся завсегдатаями сборных опенов, швейцарок, массы мелко-эфемерных мероприятий.
Да и все сколько-то значимые поступки главных действующих, увы, пока не взаимодействующих непосредственно с Фишером, лиц оцениваются более пристально и, решусь сказать, пристрастно (и поделом!) с каждым годом…
Исподволь осознается, что время, в обыкновенном смысле столь «невыгодное» для Фишера, начинает работать как бы и на него. Потому что оно впряжено в его прямолинейно-неотразимую схему «запоздалого» воздействия, потому что его, само время, заставили так поступать, точнее — таким обернуться.
Оно пройдет — еще и еще. Остановятся часы Фишера, они и он сам неизбежно окажутся в прошлом, останутся на горизонте ви'дения, но вряд ли исчезнут, пока существуют шахматы.
Хотя бы потому, что Фишер прожил весьма свою жизнь, а его время в ряде смыслов этого словосочетания, принадлежало исключительно ему самому.
Для многих это — пустые слова. В своей книге «О природе таланта. О мальчике, который умел летать» В.Клименко и И.Акимов замечают, как бы прося извинения у читателей, что все-таки 90 процентов людей — рабы. Не согласен. Более 99 %. Не зря Г.Флобер в конце жизни писал: из всех живых существ, с которыми общаюсь, звания (названия) человека заслуживает только одно. Это — вы. Написано (цитата — по памяти — из письма) Ивану Тургеневу.
Ну, а если бы не получилось, если бы вдруг да был сломлен, подмят, попал бы, допустим, в колею семейства (см. лучшее сочинение Ж.-П.Сартра «Идиот в семье» == 3-х-томник о том же Флобере)?
Вспоминается Камю. Открываем 334-ю страницу его недавно изданной книги «Бунтующий человек» (Москва, издательство политической литературы, 1990):
«Убивая в человеке художника, которым тот мог бы стать, она всякий раз понемногу истощает собственные силы. Если в конце концов завоеватели и подомнут мир под свой закон, тем самым будет доказано не торжество количества, а то, что мир есть ад. Но даже в этом аду место искусства не будет пусто: его займет побежденный бунт, проблеск слепой надежды в череде безнадежных дней.
В своем „Сибирском дневнике“ Эрнст Двингер рассказывает о пленном немецком лейтенанте, проведшем долгие годы в концлагерном голоде и холоде: он соорудил там из деревянных планок нечто вроде беззвучного фортепьяно и исполнял на нем странную музыку, слышимую лишь ему самому в этом царстве страданий, среди оборванных узников. И пусть даже мы будем низвергнуты в ад — но и там в таинственных мелодиях и жестоких образах отжившей красоты до нас, вопреки злодействам и безумствам, будут доноситься отзвуки той мятежной гармонии, что из столетия в столетие свидетельствует о величии человека». Остается лишь уточнить, что тут речь о концлагере времен I-й мировой войны.
Шахматисты в свою очередь неявно поддерживают существование Роберта Фишера — в теперешнем, так заработанном, наработанном качестве.
М.М.Ботвинник в статье «Перед матчем» («64», № 47, 1971) писал:
«У нас порой воспевают гениальность Фишера, в то время как он этого еще не доказал. Фишер замечательно считает варианты… Он быстро принимает решения, хорошо ориентируется в сложной борьбе. Фишера отличает высокая техника. у него есть правило: он — сознательно или подсознательно — действует
Там же, на следующей странице — еще любопытнее. Очень трудно оторваться:
«С гениями за шахматным столиком успешно состязаться невозможно. И если мы хотим успешно бороться с Фишером,
