Часы смерти [Литрес] полностью

– Я вас понимаю. И я собираюсь ответить вопросом на вопрос. Когда Хэдли спросил вас о том дне и о местонахождении ваших домочадцев, вы сказали ему, что не можете вспомнить. Строго между нами, мистер Карвер, – доверительно проговорил Фелл, подмигивая ему, – это было не совсем правдой, не так ли? Панегирики, которые миссис Стеффинз читала своему покойному Горацию, едва ли позволили бы вам забыть этот день. А?

Карвер колебался. Глядя на руки, он сжимал и разжимал пальцы. Руки были большие, а пальцы – плоские и узловатые, но при этом они почему-то казались изящными. Ногти были тщательно ухожены. Он все еще держал незажженную сигару, которую ему дал доктор Фелл.

– Строго между нами, не совсем.

– И почему же он исчез у вас из памяти?

– Потому что я знал, что Элеоноры дома не было. – Здесь тон официального заявления пропал из его голоса. – Я очень люблю Элеонору. Она уже много лет живет с нами. Я, конечно, почти на тридцать лет старше ее, но одно время я надеялся… я очень люблю ее.

– Да. Но почему один лишь факт, что она опоздала домой к чаю, заставил вас начисто забыть весь тот день?

– Я знал, что она, вероятнее всего, опоздает. Если хотите, я знал, что в тот день она в то или иное время будет в «Геймбридже». Видите ли, она… э… работает личным секретарем некоего мистера Неверса, театрального импресарио, на Шафтсбери-авеню. В то утро она сказала мне, – он опять сжал и разжал пальцы, не отрывая от них взгляда, – что постарается уйти с работы пораньше, чтобы купить что-нибудь, чем можно «задобрить» Миллисенту в случае, если она попадет домой поздно. Я хорошо запомнил это еще и потому, что в середине дня и сам ненадолго зашел в «Геймбридж» вместе с Боскомбом, Поллом и мистером Питером Стенли, чтобы осмотреть там только что выставленную коллекцию часов. Я еще думал, не встречу ли я ее в универмаге. Но, конечно…

– Если вы очень любите ее, – сказал доктор Фелл с неожиданной резкостью, – объясните, на что вы постоянно намекаете.

– У нас были некоторые трудности с ней, когда она была ребенком… – Карвер взял себя в руки. Взгляд его изменился. Жесткая практичность, которая иногда проскальзывала в его манерах, вытеснила выражение озабоченности, он заговорил сухо и отрывисто: – Меня беспокоит ложь или искажение правды. Не потому, что я вообще против лжи. Просто это впоследствии нарушает мое душевное равновесие. Назовем это эгоизмом. – Он хмуро улыбнулся. – Я солгал вчера ночью, но сказал правду сегодня утром, и я сказал все, что мне известно. Я не собираюсь ничего добавлять к сказанному, и я не думаю, что какие бы то ни было уловки помогут вытянуть из меня то, о чем я не хочу говорить. Если вас действительно интересует моя коллекция, я с удовольствием покажу ее вам. В противном случае…

Доктор Фелл изучал его взглядом. Повернув голову, он смотрел на Карвера немного через плечо. На его лбу залегла глубокая морщина, в остальном же лицо казалось бесстрастным, почти скучным. В белой комнате его черный плащ выглядел совсем огромным. Фелл стоял, держа сигару с обрезанным кончиком в одной руке и незажженную спичку в другой. Так он простоял не меньше двадцати секунд, и у Мельсона появилось чувство, будто назревает что-то жуткое и взгляд маленьких глаз, помаргивающих из-под очков, несет с собой ужас. Затем – настолько неожиданно, что Мельсон вздрогнул, – раздался треск и шипение вспыхнувшей спички, которую доктор Фелл зажег, чиркнув ногтем большого пальца по головке.

– Позвольте, я дам вам прикурить? – шутливо прогудел он. – Да, меня очень интересует ваша коллекция. Вот те водяные часы, скажем…

– A, clepsydrae! – Карвер пытался исправить тяжелое впечатление от затянувшегося молчания. Он опять облекся, как в халат, в свое сдержанное достоинство и с готовностью показал на стеклянные шкафчики. – Если вас интересуют ранние способы измерения времени, то вся история этого процесса начинается с них. И чтобы понять эти способы, вы не должны забывать о единицах времени, которыми пользовались древние. Персы, например, делили день на двадцать четыре часа, начиная отсчет с восхода солнца. У египтян день длился двенадцать часов. У браминов система отсчета времени была более сложной. Это, – он коснулся шкафчика, в котором хранилась большая металлическая чаша с отверстием в центре, – это, если только это не подделка, должны быть одни из старейших часов, существующих сейчас в мире. Брамины делили день на шестьдесят часов по двадцать четыре минуты в каждом, и это был их Биг-Бен[24]. Чаша помещалась в резервуар с водой в каком-нибудь людном месте, рядом вешался огромный гонг. Ровно через двадцать четыре минуты чаша тонула, и в гонг ударяли, чтобы возвестить о прошедшем часе.