Из зеркала смотрел уже не тот Тошка Кривомазов, который задремал на котловане. Нынешний Тошка был определенно старше, шея и ноги удлинились, а голова - вроде как уменьшилась. И пижама была голубая.
- Нет-нет-нет-нет, - забормотал я в панике. - Зачем? Нет-нет...
Продолжая бормотать, я слепо зашлепал к двери, остановился, постоял, затем вернулся к шкафу. Мальчик в зеркале был бледен, как мел, лицо у него прыгало. Не обращая на это внимания, я достал первые попавшиеся штаны и принялся натягивать их поверх пижамы. Долго не попадал в штанину, потом додумался сесть на стул. На спинке стула обнаружил рубашку; надел и ее.
Когда оставалось застегнуть последние пуговицы, в комнату вошла мама. В предутреннем свете я еле узнал ее. Виной тому был халат - новый, черный, с красной окантовкой. Мама зябко куталась в него; лицо - сонное, припухшее, на щеке - розовый рубец от подушки.
- Куда это ты собрался в такую рань? - удивленно спросила она.
Опустив глаза, я пробубнил что-то непонятное. Пришлось повторить.
- К Рюрику? - переспросила мама. - Зачем - к Рюрику?
Я затруднился. Разве ТАКОЕ объяснишь? К тому же что-то меня удерживало - я будто бы заранее, уже в том возрасте понял, что никто мне не поверит.
- Мы договорились, - соврал я через силу. - Поспорили: кто первый проснется, ну... и... вот. Можно сходить?
- Босиком?
Я послушно надел тапочки.
- Только недолго, - предупредила мама и, зевая, посторонилась.
Втянув голову в плечи, я прошел мимо нее и мимо родительской кровати, где из-под скомканного одеяла торчала огромная мозолистая пятка. Пятку перечеркивал узкий белый шрам, похожий на порез бритвы. Не знаю почему, но этот шрам добил меня окончательно. Я издал мышиный писк, взмахнул руками и вылетел в коридор. В кромешной темноте сейчас же на что-то напоролся, потом споткнулся о чьи-то ботинки, наконец приник к двери. Старый английский замок и на этот раз упрямился, я тихо молил его о пощаде. Вскоре раздался щелчок, и я вывалился на крыльцо.
Иссеченное проводами небо уже побледнело, но двор утопал в темноте: не было видно ни палисадников, ни лавочек, ничего прочего - лишь смутные угловатые тени, силуэты крыш на фоне занимающейся зари, мороз и мое прерывистое дыхание, сизым паром поднимающееся к жестяному козырьку.
Почти вслепую я добежал до Рюрикова крыльца и застучал в обитую дерматином дверь. Долго ничего не происходило. Потом из-за двери спросили: "Кто?", я ответил что-то невразумительное, но меня, видно, узнали по голосу.
Дверь открылась, и в проеме, освещенном тусклым желтым светом, возник низкий, почти круглый дядька в кальсонах и тельняшке, из-под которой выбивалась густая седая волосня.
- Тошка? - сказал дядька, настороженно обводя взглядом пространство за мной. - Что случилось?
Я молча смотрел на него снизу вверх, пока не вспомнил что это не кто иной, как дядь Толик, отец Рюрика. Потом сказал:
- Мне - к Рюрику.
Дядь Толик издал странный булькающий звук.
- К Рюрику? К старшему или младшему?
Я уже понял свою ошибку.
- К младшему, к младшему, - сказал я торопливо. - Можно?
- Проходи. - Дядь Толик отступил вглубь прихожей. - Что-нибудь случилось? Нет? Ну, ладно. Какой-то ты взвинченный просто... Дорогу помнишь?
Я помнил. Оставив дядь Толика в прихожей, прошмыгнул мимо кухни, где кто-то дребезжал посудой, и решительно зашагал по коридору. В коридоре было темно, он тянулся довольно далеко, потом сворачивал и преломлялся незаметной ступенькой около ванной комнаты. Я благополучно миновал ступеньку, и тут неожиданно под ноги попалась кошка - я заметил ее только после того, как она взвыла голосом обиженного младенца. Из кухни сейчас же донеслось: "Кася, Кася!" Это была Юля - наверное, повзрослела до неузнаваемости. Зажав ладошкой рот, чтобы звуком не выдать своих чувств, я поспешил убраться с места преступления.
Оказавшись в нужной комнате, я плотно прикрыл дверь и приблизился к кровати. Рюрик дрых в позе человека, упавшего с большой высоты. Я подождал немного, потом сорвал с него одеяло и зарычал:
- Пр-росыпайся!
- Чё? А? - застонал Рюрик. Рука его зашарила по простыне в поисках одеяла. - Рано же...
- Просыпайся, говорю!
Рюрик скосил на меня красный глаз.
- Тошка? Ты чё, блин, приперся?
- Давай, давай!
Рюрик сморщился и зарылся головой в подушку.
- Нет, ты вста-анешь! - процедил я, выволакивая его из укрытия. - Прямо сейчас встанешь! Давай, ну же, ну же!
Рюрик принялся брыкаться. Но я был непреклонен: тащил, тряс, щипал этого ленивого, сонного, не знающего никаких забот трепача, не опасающегося заснуть и проснуться годы и годы спустя; и можно было даже ненавидеть его за беззаботность, за эту неосознанную беспечность, и угрожать, и обзывать последними словами, какими никогда прежде не ругался, и не посмел бы ругаться. И Рюрик сдался.
- Ладно, ладно! - забурчал он, затем, не открывая глаз, принял сидячее положение. - Ну?
Я обессиленно рухнул на стул у окна. Света в комнатушке было чуть, над кроватью висела огромная книжная полка, из-под подоконника тянуло сырым холодком, и тускло мерцала на стене под стеклом какая-то репродукция.
