Э, размечтался! Этот свой замечательный способ погружения в мир воображения Арбелин использовал в художественном творчестве, особенно при сочинении пьес: в воображении создавался сюжет из живых сценок и часто он проваливался в эту картиночную захваченность настолько, что становился участником воображаемых действий героев и ему стоило порой некоторого усилия оторваться от этого фантазийного мира. Вот и сейчас, представив себе необыкновенных инопланетян, он поймал себя на желании с ними «поговорить», и они, словно уловив его желание, повернулись к нему своими экранами и запустили немыслимо красочные фракталы, будто пытаясь что-то ему сказать.
И его охватила какая-то детская весёлость: вдруг и они там, эти фрактально мыслящие инопланетяне, думают о том же – об этой апокалипсической бессмысленности смысла, о науке, которая растворится в небытии. И тут же исследовательский его интеллект выдал идею: а что если в прогнозируемый им психотерапевтический фасциносинтезатор ввести завораживающую фрактальную цветомузыку, перечёркивающую в мозге любую угнетённость и зацикленность и порождающую радостную успокоенность и блаженство...
Арбелин обычным тормозным приёмом остановил разыгравшееся воображение и выдернул себя из транса. «Ладно, пора возвращаться на землю, – пробурчал он, – оставим общение с инопланетянами нам будущее».
Да, да, вполне возможно, что не один он во Вселенной творец столь необходимой Разуму науки. И так будет вечно. Если дни человечества сочтены и через год или через 4-5 миллиардов лет придёт ему конец, есть ли какой-нибудь смысл в этой бессмысленности печального финала кроме погружения в параксизмы заложенных в тело наслаждений, фасцинацией своей заглушающих абстракции разума. Ведь моему эгоистичному гену придёт конец, как и эгоистичным генам всех живых существ на планете. И что же остаётся делать ему, сейчас, здесь, в этом закоулке Вселенной, которому придёт конец и в котором он рождён и ещё жив? Сколько песочка осталось в песочных часах его жизни? Выхода из этого тупика только два: либо в занудный пофигизм, отбрасывающий к чертям собачьим всё на свете, кроме своего сегодняшнего нутра, либо в весёлую игру со всем белым светом, захватывающую и отвлекающую от мыслей о неизбежности конца. Не закисать в безволии, не погружаться в апатию, что равносильно смерти. В наличии есть у него миг между прошлым и будущим, существование здесь-и-сейчас со всеми его удовольствиями и радостями, с потрохами и испражнениями. Вот вчера что-то в животе забурчало, слава небесам, прошло. Испражнения испражнениями, куда от них деться, но остаётся всё же и смысл, и это смысл творческих озарений, радости творчества здесь-и-сейчас. Чем он занят в этой жизни вот уже почти полсотни лет? Суетой, как и все грешные, это верно. Но также и не прекращающимися ни на один день размышлениями о тайнах психики и общения. Это его стержень жизни. Ему повезло дважды. В двадцать пять лет встретил он истинного учёного, ставшего его научным руководителем и подарившего ему тему для диссертации, которую он интуитивно не только принял, но буквально сросся с ней навсегда. Это была тема о глубинных тайнах и механизмах человеческого общения. И вот на седьмом десятке лет пришло второе везение – он создал новую неожиданную науку, фасцинетику. Зачем он, семидесятилетний, ещё существует? Исключительно ради фасцинетики. Она, милая, дала стимул и смысл жизни в старости. В эти годы большинство живет прошлым: воспоминаниями и заслугами. И страданиями от разных геморроев. А он жив будущим: исследованиями, книгами, открытиями. Огромная задача! Хоть двести лет живи. Счастливую старость подарила ему фасцинетика.
