Гедалий Ляушин со своей специализацией выслеживать, подглядывать, подслушивать тоже наметил в плане своём на этот день увидеть фигуранта вживе, желательно в движении, посмотреть, где живёт, заснять на всегда бывшую при нём миниатюрную видеокамеру или сфотографировать, если удастся приклеиться, и соединить всё это с информацией, которую выдаст червяк, как звал он про себя Никшанова, которого всегда опасался, зная его изощрённость в доносах и распускании порочных слухов. Не раз бывал его жертвой.
Но план Ляушина затрещал по швам и был разрушен самым нежданным образом, ввергнув его в панику и стресс.
Он приехал к дому Арбелина гораздо раньше Никшанова, в начале одиннадцатого. Поставил свои дряхлые «Жигули» у подъезда с квартирой Арбелина, осмотрелся, готовясь усидчиво поджидать, когда выйдет Арбелин. Фотографию его, присланную Никшановым, внимательно просмотрел и впечатал в память.
Грело солнце, день выдался почти летний, деревья уже покрылись зелеными листочками, чирикали воробьи, порхали первые бабочки. Рай!
Однако не сиделось. Он решил посмотреть, на каком этаже квартира креатина.
Поднялся на лифте на самый верхний этаж и, спускаясь по лестнице, оглядывал номера квартир. Дом был шестнадцатиэтажный и устроен так, что на лестничную площадку выходили по три двери. Номер квартиры Арбелина «77» Ляушин увидел на восьмом этаже.
Спустился, уселся ждать. Терпение у него было натренировано годами высматривания, мог и сутки просидеть. Всегда запасал пару бутербродов с колбасой или какой-нибудь другой еды и литровую бутыль кока-колы. Устроился поудобнее и устремил глаза на дверь подъезда, приготовив камеру.
И вот тут произошло то, чего он никак не мог ожидать и что его пробрало дрожью до пяток.
Во двор въехала «Опель-Астра» нежно розового цвета, что сразу бросилось в глаза. Хороша тачка, отметил Ляушин с завистью. Умник на его приставания обновить ему «Жигули» на что-то поприличнее, вразумлял, скотина, что секретный агент не должен ничем привлекать внимание, а машиной тем более, и отказывал. Свой «жигулёнок» Ляушин терпеть не мог, ехидно называл «мерседесом», а куда денешься, служба требовала жертв. Подумывал даже устроить ДТП, чтобы расколотить эту рухлядь.
Но что это? Ляушин не сразу осознал оглушающую невероятность того, что предстало его взору. Шок опередил сознание и перечеркнул трезвый разум. Из «опеля» выскользнула нимфа, достала с сидения тросточку, закрыла дверцу и, прихрамывая, пошагала к подъезду Арбелина.
В глазах у Ляушина потемнело. Он увидел свою мечту. Боже мой, откуда она такая! Девушка с мальчишеской стрижкой была спортивно стройна и изящна, прихрамывание не только не портило пластики её тела, но даже добавляло шарма, а для Ляушина было священным символом высочайшей сексуальности, какую только он мог представить и о какой мечтал всю жизнь. В ладно сидящих брючках, в белой кофточке и тёмносиней, под цвет брюк, жилетке, к подъезду, опираясь на тросточку и прихрамывая, двигался Идеал Ляушина.
Женщин Ляушин любил по-своему, по-особенному. Обычные и даже красотки, на которых мужчины глаза пялили, не вызывали у него никакого интереса, он был к ним равнодушен. Зато когда на глаза попадалась хромоножка или какая-нибудь искривленная телом, особенно полиомиелитом, он трепетал. Началась и закрепилась эта его особенность в армии. Взвод конвоиров посещал всем составом одну хромую, тихую и необычайно похотливую девицу лет под тридцать. То, что она хромоногая и с каким-то странным вывертом левой ноги, их не смущало. Как сказал один известный драматург, длина и красота женских ног в постели теряет значение. Кривизну её ног солдаты игнорировали, они получали в наивысшей степени отдачи то, что ждали, – хромоножка своё дело знала превосходно, иначе у неё не было бы клиентов. Ляушин, совсем неопытный по женской части юнец, получил от хромоножки первый раз в своей жизни настоящее мужское наслаждение, которое его изумило, так как не шло ни в какое сравнение с тем, что он получал от онанизма, которым утешался с двенадцати лет. И он в беспутную хромоножку втрескался по уши. И во второй раз ощутил еще большее наслаждение, когда провёл рукой по её искривленной, странно подёргивающейся ноге. С тех пор он в очереди к её прелестям пристраивался последним и это давало ему то преимущество, что он подолгу страстно смаковал свою физическую сплетённость с хромоножкой. Та это его особенное отношение к ней сразу учуяла, её это увлекло, и она дарила ему самые разнообразные повороты туловищем и ногами. Солдат уже ничего не интересовало, каждый излил накопленное за неделю, а то и за две, и Ляушину доставалось пиршество никем не подгоняемого гурмана. И хромоножка уже не напрягалась, а только расслабленно извивалась, что Ляушина и подхлёстывало.
