Люди не понимали, почему ни один центральный телеканал не говорит правды о масштабах случившегося. Как будто хотят скрыть это от остальной России. Как будто сама власть испугалась этих масштабов. Испугалась и растерялась. Как иначе объяснить этот страшный секрет – 1200 вместо 350? Люди написали от руки обращения к президенту Путину. Они написали, что заложников более 800 человек. Они знали, что их гораздо больше, чем им говорят, но сами боялись в это поверить. «Путин! – написали они. – Выполни требования! Верни наших детей!» Они знали о требованиях террористов, люди, не имевшие доступа в штаб и за оцепление. Но чиновники, ФСБ и телевидение говорили, что требований нет. А люди говорили, что кассета, которую передали террористы с первыми освобожденными заложниками и которая, по словам представителей штаба, оказалась пустой, на самом деле не была пустой. Что Руслан Аушев, вышедший из школы вместе с 26 освобожденными, вынес записку, и что эта записка в тот же день лежала на столе у президента Путина. Люди говорили это, потому что знали. В штабе тоже работали осетины, которые не могли делать официальные заявления, но не могли и врать своим знакомым и близким. Существование записки, кстати, подтвердил и врач Рошаль, выступивший перед родственниками в закрытом от прессы режиме. Правда, он сказал, что не знает, что в ней было.
В пятницу после «вынужденного штурма», как теперь это называют, всех продолжал интересовать один вопрос: сколько все же было заложников и сколько погибло? Все уже знали, что погибло много. Мне на мобильный звонили коллеги из западных СМИ, друзья, знакомые, родственники, и все задавали один и тот же вопрос. Я отключила телефон. Потому что тогда мне хотелось кричать: «Какая разница, в конце концов, сколько?!» Я видела обезумевшие глаза голого окровавленного ребенка, которого, пригибаясь от пуль, выносил на руках ополченец, и я осознавала, что даже этого нельзя было допустить, что даже эти глаза – страшная и огромная потеря. В метре от меня лежали тела детей с запекшимися от крови волосами. Разбитые, поломанные, которым так нужна была помощь взрослых и которым теперь уже никто не мог помочь. Я знаю точно: тот, кто видел эти маленькие неподвижные фигурки на зеленом газоне, до конца жизни будет плакать о них. И тот, кто видел их, может понять, что неважно, сколько именно погибло, важно, что погибли они – маленькие, глупые, верившие в праздники, в сказки, в чудо.
Вчера в Беслане, на сороковой день захвата террористами школы, поминали жертв трагедии. В этот день все бесланцы пришли на кладбище к могилам своих родных. Хотя некоторые из них и не знают, кто в этих могилах. Из 124-й военной лаборатории Ростова-на-Дону все еще приходят бумаги об опознании людей, которых давно похоронили.
Трасса из аэропорта Беслана в сторону Владикавказа перекрыта. Но не потому, что в Осетии почти военное положение и, если верить упорным слухам, осетины пойдут мстить ингушам. А потому, что здесь, на полпути между Бесланом и Владикавказом, находится кладбище. Это не простое кладбище. Оно совсем новое, образовалось буквально за несколько дней. Около 300 свежих могил всего за несколько дней. Столько людей здесь никогда не умирало.
Люди в черной одежде молча идут по кладбищу. Мужчины небритые, потому что так положено до истечения 40 дней. Женщины просто черные. Черные платья, черные лица. Никто не замечает холодного ветра.
Я иду мимо могил. Вот похоронены брат с сестрой – их могилы совсем рядом. А тут – мать и трое детей. Тотиевых похоронено пятеро. Хузмиевых двое – Алан и Стелла. У Алана на могиле лежит смешная желтая улитка из плюша. У Стеллы – серый медведь. Аслана и Сослана Токмаевых назвали в честь древних богатырей, героев осетинского фольклора. А теперь их мама Лена Бероева стоит над их могилами. Она не плачет. Когда мальчики были маленькие, Лена разошлась с мужем. Детей воспитывала сама, помогала бабушка. 1 сентября Лена не смогла отпроситься из парикмахерской, где работала, и мальчиков в школу повела бабушка. Бабушка была ранена и выжила. А мальчиков нет. Лена ни с кем не разговаривает. Она молча стоит у могил, она каждый день тут стоит. Ее историю рассказывают другие. Лена еще не знает, что из Ростова пришла бумага, которую здесь называют просто – «опознание». Опознали Сослана. А Сослан лежит в могиле. Или не он там лежит? Если Сослан в Ростове, если в могиле не он, то кто там? Кто-то из десятков неопознанных? На крестах повязаны черные платки. Лена совсем не плачет. Плачут те, кто еще живет.
На соседних могилах священники отслужили молебен. Стало еще холоднее, дождь усилился. Другой погоды в эти дни быть не могло.
