Учительский комитет в Беслане располагается в здании местного интернет-клуба. Учителя школы № 1 открыли его, чтобы помочь пострадавшим. Через банки деньги идут медленно, и многие их еще не видели. Учком принимает посылки и деньги и распределяет их сразу. В первые же дни выделили семьям по 3000 рублей. Деньги, конечно, не главное. Их никто и не просил. Но кто-то эти деньги стал отправлять. Потому что в Беслане богатых людей мало. Учитель здесь получает около 2000 рублей. А многие вообще без работы. Но чиновники решили, что деньги надо распределять правильно. Через банки. Через счета. И многие в списки не попали. У кого-то паспорта нет. У кого-то прописка неместная. Да мало ли какие причины может найти бюрократическое учреждение, чтобы не выдать деньги? Не со зла, а просто потому, что не положено. Вот тут и помогал учком. И еще общественный совет, в котором работают люди, потерявшие своих родных. Учителя в день обходят около 30–40 семей, чтобы передать гуманитарную помощь и деньги. И в каждом доме плачут. Вообще-то им всем надо лечиться. Но они говорят, что им легче, чем остальным. Тяжело только тогда, когда приходят в дом, где погибли их ученики. Тяжело смотреть в глаза родителям. Тяжело чувствовать себя виноватыми в том, что остались живы.
Главный в учкоме – депутат народного собрания Правобережного района Виссарион Асеев. Этот парень 1 сентября вместе с милиционерами залез на крышу школы, чтобы выбить оттуда снайперов. Был ранен, пуля задела лицо. А через два дня, выйдя из больницы с заплывшим глазом, вытаскивал раненых из школы.
– Когда выстрелы раздались у школы, я побежал туда вместе с милиционерами, – вспоминает Виссарион 1 сентября. – Когда мы подбежали, там уже дети в окнах стояли. Залезли на крышу, но никто не знал, что делать. Друг другу передавали: не стрелять, наши в окнах. Не было никакой команды, никакого руководителя, понимаете? У нас только по одному рожку к автоматам было. Если бы у нас рядом было подразделение – 30–40 человек, обученное, грамотное, если бы было оружие, мы бы в первый же час освободили школу, я уверен. И без жертв. Они же в первое время ничего не делали, растяжки и бомбы только через несколько часов поставили. Когда подъехал наш владикавказский ОМОН, у них был один бронежилет на двоих. И никаких средств наблюдения. Ребят прислали как мясо. Почему только в Москве должна быть «Альфа»? Почему у нас нет такого подразделения? – А спасали как могли, – помолчав, продолжает мой собеседник. – Никто не был готов к этому. Психологи, которые сидели в Беслане, не подготовили людей к тому, что возможны жертвы. А тогда уже было ясно, что без жертв не обойдется – в школе уже все заминировали. И вот когда все случилось, было страшно. В штабе никакой разработки не было. Больница не была готова. Железнодорожный переезд был на ремонте, и людей пришлось везти в больницы в объезд. Некомпетентность штаба, который тут работал, была налицо. Один наш парень погиб, Хазби Дзагоев. У него в школе никого не было, он бросился туда людей спасать. Погиб, а у него осталось трое детей. В штабе знали, что у боевиков есть гранатометы. Они же обстреливали по ночам. Гранатомет стреляет на 500 метров. Почему на это расстояние не эвакуировали людей? Почему не выставили тройное оцепление? Пули летали у людей над головами, кто-то уворачивался, кто-то нет. Никакого оцепления. Наши парни 18-летние прятались вокруг школы, в огородах. И в ту ночь, когда пошел первый ливень, уйти из школы боевики могли, потому что вообще ничего не было видно. Простой русский бардак. Израильтян надо было сюда пустить, «Моссад».
Виссарион ведет нас в дом к Людмиле Коковой, которая учила несколько поколений бесланцев и его тоже. Людмила – завуч школы № 1. В середине августа от инсульта умер ее муж, заведующий районо, и 1 сентября в школу она не пошла. Хотела отправить дочь, школьного психолога, но та тоже не пошла.
– Мы еще сороковой день не отметили тогда, настроения не было идти в школу, – говорит дочь Людмилы Лариса.
Людмила вспоминает, как видела во сне умершего мужа, который упрекал ее в том, что она посылает дочь в школу. Теперь она думает, что муж ее предостерегал. А еще был другой сон, его рассказала Людмиле родственница. Она сказала, что видела всех погибших учителей и мужа Людмилы. И они ей сказали, что «там, на небе, тоже работают в школе, а директор у них Коков».
– Мы тут сейчас все друг другу сны пересказываем, – говорит Людмила. – И знаете, такое чувство, что это все вообще – один длинный сон.
Вчера Людмила получила директиву переводить учителей и детей в школу № 6. Надо начинать учебу. Но никто не представляет, как заставлять детей снова идти в школу.
– Я не понимаю, – говорит Виссарион. – Дети, учителя пережили такой шок, их надо в санаториях лечить, психологическую помощь оказывать постоянно. Какая школа? А вся наша психологическая помощь сводится к кабинету на третьем этаже городской поликлиники. Там сидят два психолога. И еще рядом баптистская церковь открыла свой филиал.
