Эти дети учились в школе № 1. Эти дети знали всех, кто из этой школы не вышел. У кого-то сорвался один шар и одиноко полетел в небо. Как первая безвременно ушедшая жизнь. Ровно в 13.05 – в ту минуту, когда год назад в спортзале раздался первый взрыв, – из динамиков зазвучал колокольный звон, школьники выпустили шары в небо, и школьный двор зашелся рыданиями. Я никогда не думала, что это так страшно. Плакали даже мужчины. Мальчишка лет двенадцати, первым выпустивший воздушные шары, затрясся от слез. Его не могли успокоить и увели со двора. Эта первая гроздь шаров не поднялась в небо, застряв в высоковольтных проводах. Остальные медленно, под «Аве Марию», поднимались ввысь, расползаясь по небу. И, выстроившись в ряд, словно птичья стая, очень долго уплывали в одном направлении – туда, куда дул ветер. Потом поодиночке стали отрываться и улетать шары, застрявшие в проводах. Это было очень символично. Кто-то в этих стенах умер сразу, кто-то еще мучился, сгорая живьем.
Минуту молчания встретила вся Осетия. Остановились заводы, остановилось движение на дорогах. Замерло все. Пошел мелкий дождь.
Митрополит Ставропольский и Владикавказский Феофан начал панихиду. В это время в центре двора появилась группа плачущих женщин. Одна что-то отчаянно кричала по-осетински. Митрополит, кажется, даже содрогнулся и, шагнув ей навстречу, крепко прижал ее к себе. Он стоял так минут пять, пока крик перешел в рыдания. А потом прошла еще одна кричащая мать. И ее тоже надо было успокоить. Потому что это был не просто крик, а очень страшный крик. С тем, что было у этой женщины в душе, нельзя жить. И священник ее тоже успокаивал. А потом призвал всех к терпению. И сказал, что осетинский народ должен еще раз проявить мужество и благородство.
В зале цветов было так много, что идти можно было только по узкой дорожке, проложенной между ними. Фотографии детей и их мам, и мужчин, погибших в первый же день, и десяти спецназовцев, бросившихся под пули. Иконы. Свечи. Стихи на белых листочках. «Не стреляйте в меня! Я учиться хочу», – написано в них. И стихи про Беслан 12-летней Эммы Хаевой, считавшей этот город самым красивым и спокойным. Ее любимый Дом культуры, где «все так чисто и красиво», год назад стал местом скорби матерей, лишенных возможности видеть своих детей. Эмма погибла. Ее портрет – рядом с портретом подруги, Светы Цой. На шведской стенке – листочек размышлений 12-летней, взрослой не по годам Светы. Когда-то эта девочка увидела, как кошка съела своего котенка, и так была потрясена, что написала об этом сочинение. «Наверное, тем, что они съедают своих детей, они уберегают их от чего-то более ужасного», – писала девочка. Света Цой погибла. Яна Рудик с мамой и сестрой Юлей пришла в школу и отсюда не вышла. Она умерла еще 2 сентября ночью – от диабета. Ее мама скрыла это от боевиков. Она боялась, что тело дочери выкинут в окно. Она прижимала его к себе еще 12 часов, пока не погибла сама. И Юля погибла. И самый маленький заложник, белокурый и кудрявый двухлетний Георгий Дауров, погиб. Вместе с бабушкой Инессой. Его папа Вадим был застрелен в первый же день.
Я вышла из зала. Нужно было идти на новое Бесланское кладбище. Рядом со мной мать погибшего 13-летнего Хасана Рубаева Рита. Ее лицо распухло от слез, но слезы все равно капают. Севшим голосом она говорит:
– Дождь. Шестого, когда Хасана хоронили, шел сильный дождь. Все затопило.
6 сентября, о котором говорит Рита, эта земля размокла от проливного дождя. Земля отказывалась принимать гробы. Сейчас здесь все по-другому. Чище. Уютнее. Наверное, потому, что для осиротевших матерей это кладбище – единственное желанное место. Они приходят сюда каждый день.
В 15 часов раздается мужской голос в динамике: «Словно в Вечном огне письмена-имена. Имена. Имена». И зазвучали имена. Всех 331 погибших. Потом звучит колокол. С обтянутого белой тканью мемориала «Древа скорби» слетело покрывало, и я увидела четырех бронзовых женщин, символизирующих четыре стороны света, – всех, кто откликнулся на боль Беслана. Над женщинами парили 50 бронзовых ангелов. В эту же минуту кто-то выпустил вверх большую стаю белых голубей. Они вспорхнули и закружились над кладбищем. Голуби были ручные и искали место, чтобы сесть. Они должны были сесть на бронзовое дерево, как было задумано. Но тут со старого кладбища, расположенного за оградой, поднялась стая ворон. Голуби взметнулись выше, и минут пять вороны теснили их. Все замерли, глядя в небо. Но вороны улетели. Голуби уселись на мемориал, а некоторые полетели к надгробным плитам.
Один сел на могилу 14-летней Софьи Арсоевой. Бабушка Софьи увидела птицу и посветлела лицом:
– Значит, здесь ее душа, Сонина. Она очень в Бога верила.
И бабушка стала очень тихо что-то говорить этой птице. А другая бабушка у могилы 8-летнего Таймураза Даурова громко пела какую-то осетинскую песню. Песня все время прерывалась рыданиями, но бабушка допела ее до конца. На могилах восьмилетних Карины и Хетага Туаевых родители написали: «Простите нас».
