«Да от Трубы, конечно! От кого еще? – возмущенно заявил карлик. Неожиданная остановка его испугала. – Сейчас дури ни у кого не возьмешь, только у Трубы можно загрузиться, всех прижали».
«У Трубы, значит?»
«У Трубы, – подтвердил карлик, дивясь моей неосведомленности. – Рынок-то к нему перешел».
«А раньше у кого брал?»
«У Парашютиста, понятно».
«Так он же в Москве сидит?»
«Ну и что? Какая разница? – И вдруг до карлика Кости что-то дошло. Он безумно перепугался: – Ты, что ли, от Парашютиста?»
«А ты его знаешь?»
«Мы обо всех наслышаны, – с ужасом в голосе признался карлик. – Только мы ведь мелкий народец. Нам все равно, брать у Трубы или у Парашютиста. Известное дело. Придет Труба, мы Трубе нужны. Усидит Парашютист, мы Парашютисту понадобимся».
«Вези его в подвал, – позвал я Олега. – Пусть Ясень с ним потолкует. Он, кажется, с нарезки слетел».
Я не хотел верить карлику, тем более, что Трубников все еще находился, кажется, в Австрии. Карлика могли навести на нас специально, как приложение к папке Филина. А если Трубников действительно вложил деньги в
Голова болела.
Я проглотил еще одну таблетку.
Когда возможность нормально мыслить восстановилась, я подумал: Трубникова подставляют. О случайности не могло быть речи. В самом деле: ни один торговец дурью давно не суется в центр, а карлик ни с того, ни с сего вдруг появляется. И целит прямо в меня. Сейчас позвоню в фирму Трубникова и узнаю, где он находится в данный момент, решил я. А потом дозвонюсь до Вены, до Парижа, до Индии, где бы Трубников ни находился. Если Трубникова подставляют, он изойдет слюной и наорет на меня и срочно вернется, чтобы самому поговорить с карликом, а вот если в словах карлика Кости есть хоть малая доля правды, Трубников придумает что-нибудь занятное. Он, может, даже задержится в той же Австрии.
«Газель» ушла.
Я стоял на бульваре под часовней Александра Невского и ряды урчащих машин, сизых от жара, с ревом перли справа и слева. Как иногда бывает, бульвар на какое-то мгновение опустел (закрылись светофоры, прохожие не успели перейти проспект). Навстречу мне ковылял под сухими липами один-одинешенький бедолага на костыле, при одной ноге. Настоящий инвалид, без всякого изъяна. Почему-то он сильно врезался мне в память.
Глядя на инвалида, я вынул из кармана мобильник.
«Мне бы Машу». – «Хорошая мысль». Что только не лезет в голову.
«АО Трубников», – узнал я голос Владика Старцева, с которым не раз общался.
«Привет, Влад! Где сейчас твой шеф?»
Влад странно помедлил. Потом отрывисто произнес:
«В морге».
«Это ты о чем?»
«А ты, правда, не знаешь?»
«Какого черта? Не тяни ты!»
«Полтора часа назад, – отрывисто пояснил Влад. – На въезде в город из аэропорта. Два встречных джипа. Даже выскочить было некуда. С двух сторон порубили всех, кто находился в машине».
«Из Калашникова?» – глупо спросил я, но Влад меня понял:
«Людей шефа из Калашникова. А самого – из Макара. Три дырки в черепе. Из пистолета. Калашников его не достал».
Звал ведь, звал Трубников, отозвалось в моем сердце с горечью. Звал меня в охрану, сопел, пыхтел: давай создадим особую Службу безопасности. Создали бы, все нынче сложилось бы иначе, кто знает? А теперь – все. Теперь никогда не узнаешь, чего хотел Трубников, сопя, пыхтя, пуская слюну как Павловская собака – действительно очистить город от дури или просто подмять под себя рынок?
Об этом, конечно, может знать Парашютист.
В тот же вечер, вспомнив про деда Серафима, я отправил на пасеку Олега, а с ним двух пацанов. Если дед жив, с дедом не спорить, жестко приказал я. Доставить его ко мне, во всех ситуациях вести себя вежливо. Начнет артачиться, скажите: Андрюха Семин по нему соскучился.
Пацаны удивились, но уехали.
Когда подали обед, дед Серафим мелко перекрестился.
Он впервые летел в самолете и все оказалось не так, как он предполагал.
Он думал, что взлетать будут долго, как в гору взбираться, но очень скоро самолет шел уже по прямой. Иногда дед ловил на себе взгляды. Кепка клинышками, праздничная рубашка в белый горошек, седая борода, румяные щечки. Много лет назад в лагере под Ерцевым Гриша Черный (пятьдесят восьмая, девять пунктов, как на выставку) тоже вот так посматривал на Серафима, потом толкнул локтем в бок: чего выставляешь себя шутом?
«Как это?» – не сразу понял Серафим.
«Ну, как, – выругался Гриша. – Кругом бараки, колючка, собаки, снег, а ты улыбаешься, как блаженный да пялишься на облака».
Серафим, правда, улыбался да пялился.
В лагере под Ерцевым он научил Гришу понимать рассветы.
В Ерцеве не всегда стояла зима, а подъем ранний. «Наблюдай рассвет, – советовал Серафим Грише. – Лучшее лекарство». – «От чего?» – никак не понимал Черный. – «От жизни». – «А разве жизнь – болезнь?» – удивился Гриша. – «Самая сладкая!»
