В глазах людей, завороженно смотревших на костер, Андреас видел радостный плотоядный блеск, делавший их похожими на первобытное стадо. Эти мужчины и женщины были готовы жечь и крушить, а может, и убивать. А может, и вцепиться зубами в горло другому и напиться его крови. В них как будто пробуждался древний атавизм предков-каннибалов.
Одинокий старик, предостерегший Андреаса, не участвовал в общей сваре.
И он хотя бы спас книгу.
Андреас возвращался домой, едва переставляя ноги, мрачный и совершенно подавленный. На Унтер-ден-Линден он вдруг увидел того самого старика в лохмотьях. Тот сидел под липой, играл на шарманке и пел хриплым, но сильным и чистым голосом. Несколько прохожих остановились его послушать. Андреас не верил своим ушам. В Берлине нечасто встретишь уличного музыканта. Нацисты ненавидели любое нарушение установленного порядка, в том числе спонтанные сборища. Каждый деятель культуры по определению вызывал у них подозрения. При приближении Андреаса странный старик заиграл новую песню: «Глух к печали, я хочу / Бодрым быть в дороге. / Сквозь метели я лечу… / Разве мы не боги!»[19] Незнакомец, только что призывавший Андреаса к осторожности, исполнял сочинение Шуберта. Какой смельчак! Композитор-романтик, хоть и был чистокровным арийцем, подвергался всяческому поруганию со стороны нацистских властей. Его упрекали в излишней мрачности, но главным образом в том, что он переложил на музыку стихи Генриха Гейне – еврея хоть и не по вере, но по происхождению. Как истинный меломан, Андреас мгновенно узнал песню «Бодрость» из цикла «Зимний путь». Затем старик заиграл песню «Липа» из того же цикла. Андреасу нравился резкий контраст между ностальгическим настроением первой строфы, ощущением простого счастья жизни в родном краю, и горьким драматизмом третьей, выражающим глубокое смятение одинокого странника, не ведающего, куда и зачем он идет. Шуберту благодаря тончайшим обертонам, введенным в фортепианную партитуру, удалось уловить эту двойственность. Андреас с величайшим почтением относился к этому вундеркинду, который в возрасте одиннадцати лет был принят в Венскую придворную капеллу, а вскоре – ему не исполнилось еще и тринадцати – начал сочинять песни и танцевальные мелодии для фортепиано. Он ворвался в мир музыки метеором и в тридцать один год сгорел от брюшного тифа, оставив значительное музыкальное наследие – не меньше тысячи произведений. Андреас в разные годы трижды посещал Центральное кладбище Вены и обязательно находил могилу этого блестящего представителя немецких романтиков, чтобы отдать ему дань памяти. С какой стати, негодовал он, нацисты будут указывать ему, что в художественном творчестве считать высоким и прекрасным, а что – низким и уродливым. Со временем в глубинах его сознания сам собой сложился целый музыкальный репертуар, включающий запрещенные или нерекомендуемые режимом сочинения. Гестапо еще не изобрело способа затоптать сапогами его личное пространство, в котором соседствовали классические концерты, песни, цыганский свинг и джаз. Как истинный любитель музыки, Андреас понимал, что «четвертое искусство», несовместимое с «нацистским идеалом», имеет универсальную ценность. «Науке красоты» неведомы границы.
Андреаса ждал сюрприз: бродяга окинул его быстрым взглядом, давая понять, что он его узнал. Старику хватало отваги – или бодрости духа, вот уж действительно подходящее определение! – бросить вызов властям, тогда как Андреас почти позволил себе поддаться отчаянию. Это ему урок. Наверное, шарманщик полагал, что его совет вести себя осторожнее к нему самому не относится: он слишком стар, чтобы бояться. Или это была только видимость? Остальные зрители, скорее всего насмерть перепуганные собственной смелостью, давно разошлись.
Доиграв песню, старик снова посмотрел на Андреаса, а затем уложил свой инструмент с торчащей рукояткой на тележку и пошел прочь. Они не обменялись ни словом, но и без того поняли друг друга. Музыка сказала за них то, чего не выразить никакой речью. В эти трудные времена она могла стать формой сопротивления.
По пути домой Андреас еще немного прошел по Унтер-ден-Линден. Тихо, чтобы не шуметь: стрелки часов перевалили за полночь, – открыл дверь квартиры и понял, что Магдалена не спит: в спальне горел свет. Ему захотелось поговорить с ней, рассказать об увиденном, поделиться пережитым шоком, услышать ее мнение. Она выглядела сонной – наверное, опять наглоталась таблеток. Посмотрев на Андреаса, она широко зевнула, потянулась и пробормотала:
– Я как раз собиралась выключить свет. А где ты был? Вид у тебя хоть в гроб клади… Можно подумать, ты встретился с дьяволом…
– Почти, – ответил он. – Я видел адские костры.
Он рассказал ей, с каким восторгом толпа смотрела, как горят книги. Как они хлопали в ладоши, размахивали руками, распевали нацистские гимны… Он еще не договорил, когда она прервала его, даже не пытаясь скрыть раздражение:
– Ну и правильно делали, что хлопали в ладоши. А штурмовикам спасибо надо сказать. Это очистительный огонь.