Андреас задохнулся, словно получил апперкот. Кровь отлила у него от лица, и он еле слышно прошептал:
– Как ты можешь?..
Магдалена устало перебила его:
– Да когда же ты наконец поймешь? Немцы больше не желают быть рабами еврейского духа.
– Еврейского духа? Еще одно изобретение нацистов? Да где ты его встречала, этот еврейский дух?
– Повсюду! Например, в твоих книгах! Тех, которые ты защищаешь. Ты мне ими все уши прожужжал, особенно своим Стефаном Цвейгом. Превозносишь этого космополита, который понятия не имеет о настоящей жизни, какой живут нормальные люди!
– Магда, – попытался он образумить жену. – Ты же восхищалась романом «Амок». Ты сама мне говорила, какое впечатление он на тебя произвел, и…
Она не дала ему договорить:
– Все, хватит, я иду спать.
Погасила ночник и добавила:
– Делай что хочешь, только оставь меня в покое.
На том и закончился их разговор. Пока что.
Назавтра после аутодафе Андреаса вызвал к себе директор газеты Ральф Беккер. На встрече присутствовал и Хаммерштейн. Главный редактор не удосужился даже поздороваться с Андреасом, вместо приветствия смерив его злобным взглядом. Атмосфера в кабинете главного начальника, куда журналистов допускали только в исключительных случаях, была напряженной.
Беккер не стал ходить вокруг да около – дело представлялось серьезным.
– Должен честно предупредить вас, Андреас, что в последнее время вы играете не в той тональности. Или ваш инструмент не настроен. Как бы то ни было, вы создаете проблемы нашему симфоническому оркестру, который старается день и ночь, чтобы производить приятную и достойную музыку, потому что газета – это оркестр: трудолюбивые и скромные музыканты не жалеют усилий и играют в унисон! Коллективизм – вот что самое важное! – изрек он и добавил: – Ежедневное информационное издание – это дружная команда. Вы не имеете права портить общую картину, пытаясь солировать и игнорируя партитуру, то есть правила!
Он повернулся к главному редактору:
– Дадим слово Герду. Пусть он как дирижер – если продолжить метафору – объяснит вам, в чем проблема. Хотя я надеюсь, что вы и сами уже поняли, о чем речь. В каком-то смысле это всех нас успокоило бы, вы уж мне поверьте!
– Чего вы добиваетесь, Купплер? – вступил Хаммерштейн. – Приостановки выхода газеты? Или, того хуже, ее закрытия? Вы что, совсем разум потеряли, если вздумали читать мораль активистам национал-социалистического движения при исполнении?
Андреас на миг остолбенел – удар был слишком неожиданным. Наконец он едва слышно пробормотал:
– О чем вы говорите?
Ему надо было выиграть время, преодолеть шок, понять расклад сил и ставки. Пока он висел на канатах, Хаммерштейн постарался его нокаутировать:
– Разве вчера у вас был не выходной? За каким чертом около одиннадцати вечера вы потащились на площадь Оперы? О том, что там будут сжигать книги, было объявлено давным-давно!
– Я что, не имел на это права?
– При чем здесь право? Плевать я хотел на ваше право!
– В чем меня обвиняют?
– Не прикидывайтесь простаком!
– Я хотел бы понять, в чем суть ваших претензий. В чем конкретно.
– Вы совершили грубую ошибку, когда, выставив напоказ свою тоску по Веймарской республике, отправились туда, где разыгрывалось одно из ключевых действий Великого поворота! А если бы вас там заметили представители власти? Или вам не терпелось кого-то удивить своей позой оскорбленного поборника справедливости?
– Кто вам сказал, что вчера вечером я был на площади Оперы?
– Один из ваших коллег. Он-то отправился туда по заданию редакции, чтобы сделать репортаж. Он видел, как вы строго отчитывали штурмовика, который просто исполнял свой долг.
При слове «долг» – выхолощенном, затертом – Андреас пришел в себя. Кровь ударила ему в голову:
– Вы имеете в виду штурмовика, который явился помогать хулиганам и пироманам уничтожать наше культурное наследие? Значит, так вы понимаете долг и ответственность? По-моему, это у вас проблемы… И потом, разве я не имею права ходить куда хочу, когда я не на работе? И делать что хочу? За кого вы меня принимаете? За монаха-воина? Так вот, знайте, что я на это не подписывался.
Хаммерштейн ненадолго растерялся. Он понял, что должен нанести решающий удар, иначе от его авторитета ничего не останется.
– Мне казалось, – начал он, – что еще в прошлом месяце я все вам четко объяснил. Пока вы здесь работаете, ограничьте свои интересы спортом и не изображайте из себя белого рыцаря. Я самым настоятельным образом требую, чтобы вы не вмешивались в политику. Даже в выходные. Да, вы круглые сутки, ночью и днем, в любое время, несете, как и все мы, ответственность за лицо газеты. И не надейтесь, что вам удастся увильнуть!
Андреас не нашел ничего лучше, чем жалким голосом спросить:
– Кто делал репортаж?
Ответ не заставил себя ждать. Хаммерштейн стукнул кулаком по столу Беккера:
– Купплер, прекратите задавать глупые вопросы! И не рассчитывайте, что я отдам вам на съедение этого коллегу. Зато будьте уверены, что я глаз с вас не спущу! Я не позволю вам вносить сумятицу в наши ряды и вредить газете! А свои дурацкие идеи засуньте себе…