– Послушайте, – перебил он Андреаса и холодно добавил: – Я запрещаю публиковать этот материал, который не имеет никакого отношения к вашей рубрике. С чего вам вдруг взбрело в голову интересоваться подобными сюжетами? Ищете неприятностей? Если вы переутомились, ступайте к Ральфу Беккеру и попросите пару дней отпуска, но прекратите заниматься ерундой!
Нарушить приказ главного редактора было невозможно, и статья так и не увидела свет. У Андреаса этот инцидент оставил горькое чувство и глубокое убеждение, что отныне он при любых обстоятельствах обречен подстраиваться под Хаммерштейна. Один неверный шаг, и последует жестокая расплата. Никаких иллюзий Андреас не испытывал, хотя после этой стычки их отношения с главным редактором вернулись в нормальное русло, то есть снова стали деловыми и холодно-вежливыми.
Несколько недель спустя, 10 мая 1933 года, произошло еще одно событие, свидетельствующее о наступлении новых времен. В Берлине, на площади Оперы, в двух шагах от университетского комплекса, нацисты устроили гигантское аутодафе. Их пример подхватили многие университетские города Германии, такие как Гёттинген, Гамбург, Кёнигсберг, Мюнхен и Нюрнберг.
Активисты прошлись частым гребнем по полкам книжных магазинов и библиотек, убирая с них все, написанное не немцами или, того хуже, проникнутое духом германофобии. Студенты, которых в народе называли «чистильщиками», под руководством штурмовиков бросали книги в грузовики и везли на площадь, где уже пылали огромные костры. Десятки тысяч запрещенных томов были обращены в пепел. Зачем Геббельс организовал эту жуткую демонстрацию? Сам в прошлом блестящий студент, он защитил диссертацию и получил докторскую степень по литературе в университете земли Баден-Вюртемберг.
В тот вечер Андреас не работал и отправился на место событий в безумной надежде, что правительство в последний момент откажется от варварской акции или ей помешает весенний дождь. Он пришел на площадь Оперы в начале двенадцатого и увидел, как пожарные поливают бензином огромную гору книг. Андреас приблизился к одному из них, молодому парню не старше двадцати лет, и взмолился:
– Пожалуйста! Не делай этого!
На него тут же обратил внимание штурмовик. Он грубо оттолкнул Андреаса в сторону, заставив его замолчать. За этой сценой наблюдал странный старик: одетый в какие-то нищенские лохмотья, он держался с достоинством лорда или великого мудреца. Не поднимая на Андреаса глаз, старик пробормотал: «Бросьте, дружище! Этих не переубедишь!» И развернулся уходить.
Вдруг Андреас увидел, как старик наклонился поднять с земли упавший из грузовика томик и быстро сунул его за пазуху. К старику подошел, помахивая дубинкой, почуявший неладное штурмовик. Старый любитель чтения остановился и уставился в глаза нацисту – без ненужного вызова, но твердо и без намека на страх. Наверное, штурмовику, совсем молодому парню, стало совестно бить человека, который годился ему в деды. А может, он ничего не заметил, а над стариком навис, просто чтобы покрасоваться перед толпой зевак.
Как бы то ни было, еще немного помахав дубинкой и процедив сквозь зубы что-то нечленораздельное, штурмовик вернулся к своим соратникам.
Тем временем костер разгорелся. Толпа встретила пламя аплодисментами и криками восторга. Здесь собрались самые обычные люди. Именно это больше всего поразило Андреаса. Отцы и матери семейств, прежде приучавшие детей любить книгу – любую книгу, – радовались гибели культуры. Что творилось у них в головах? Какая катастрофа заставила их отказаться от самих себя? На площадь подъезжали все новые грузовики, наполненные книгами, и студенты швыряли в огонь сочинения Томаса Манна, Зигмунда Фрейда и Стефана Цвейга, известные всему миру шедевры немецких и австрийских писателей. Огонь безжалостно пожирал цвет немецкой культуры. Заводилы сопровождали свои действия речами, похожими на надгробное слово. Когда очередь дошла до четвертого оратора, он провозгласил:
– Долой чрезмерное выпячивание иррациональных побуждений! Во имя торжества человеческого духа я бросаю в костер сочинения Зигмунда Фрейда!
Потом штурмовики затянули во всю силу глоток «Хорста Весселя», и зрители дружно подхватили гимн. Он звучал так воинственно, что у Андреаса поползли по спине мурашки. Едва пение стихло, какой-то человек, прячущийся в тени, закричал: «Евреев на костер! Талмуд – в Палестину!» Толпа, словно греческий хор, принялась вслед за ним скандировать антисемитские лозунги.
В толпе, как в дни народных гуляний, сновали торговцы всякой всячиной, предлагая публике газеты;