Ральф Беккер, почуяв, что ситуация выходит из-под контроля, решительно перебил главного редактора и обратился к Андреасу. Он говорил спокойно и вкрадчиво, стараясь хоть немного смягчить эффект ледяного душа, каким обдал журналиста Хаммерштейн.
– Разумеется, учитывая высокое качество ваших материалов и превосходное отношение к вам наших читателей, я попросил ни о чем не сообщать в гестапо. И сейчас, в присутствии вашего непосредственного руководителя, я подтверждаю, что готов по-прежнему вам доверять, но… при одном условии. У вас больше нет права на ошибку. Считайте, что мы берем вас на испытательный срок. Бессрочный. И поймите уже: мы не потерпим повторения инцидентов подобного рода. И прикрывать вас больше не станем.
Беккер немного помолчал, как будто колебался, прежде чем вынести окончательный приговор:
– Я испытываю к вам не только уважение, но и симпатию и потому буду с вами предельно откровенным. Если вы еще раз позволите себе выразить недовольство режимом и ценностями, которые он воплощает, долг и верность вождю нации потребуют от нас вас выдать… э-э… я имею в виду, подать заявление в соответствующие органы тайной полиции.
Хаммерштейн решил, что пора и ему вставить словечко.
– А эти ребята умеют допрашивать, – веско проговорил он и снова обжег Андреаса злобным взглядом. – Они с вами быстро разберутся.
Беккер, избравший тактику подыгрывать и нашим и вашим, попытался немного сгладить резкость главного редактора.
– Ну, пока до этого не дошло, – сказал он, – хотя… Если вы утратите осторожность или возникнут сомнения в вашей лояльности… Одним словом, если вас заподозрят в отсутствии патриотизма, именно этим все и кончится. Вы уже не в первый раз позволяете себе подобные шалости. Помните про ценности рейха, Андреас. Вы обязаны их разделять, нравится вам это или нет. И лучше, если вы научитесь проявлять рвение и энтузиазм. Вот увидите, потом все наладится. Вы станете правильным немцем. Да, именно так: хорошим и правильным немцем.
На всем протяжении этого разговора Андреас наблюдал за Хаммерштейном. Главный редактор круглый год ходил простуженным и постоянно сморкался, чихал и хлюпал носом. Он носил усы щеточкой – «коврик для соплей», как однажды пошутил про себя Андреас, – усиливающие его внешнее сходство с канцлером Адольфом Гитлером. Интересно, подумалось Андреасу, теперь все мелкие шишки, все эти недофюреры, начнут, повинуясь сервильному стадному чувству, отращивать себе сапожные щетки под носом? И этот атрибут мужественности, как они его понимают, станет таким же нацистским символом, как свастика и руна Совило?
Ральф Беккер продолжал разглагольствовать, наставляя Андреаса на путь истинный. Тот слушал его молча. Наконец, директор потребовал, чтобы Андреас дал ТОР-ЖЕСТ-ВЕН-НОЕ (он произнес это слово по слогам, словно опасался быть непонятым) обещание исправиться. Андреас предпочел увильнуть от прямого ответа (игра велась крапленой колодой: все решения здесь принимал не он, а Беккер!) и, коротко кивнув, сказал, вложив в свою реплику двойной, если не тройной смысл – этим искусством он владел в совершенстве:
– Я готов взять на себя ответственность. Обещаю.
Ральф Беккер не заметил этих тонкостей. Судя по всему, ему хватило слова «ответственность». Андреасу еще никогда не было так горько. О настроениях Хаммерштейна он знал давно, но теперь и Беккер устроил ему взбучку.
Этот человек, которого он считал своим наставником и чуть ли не отцом, его предал. Какой трус.
Стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты, а Андреас пока так и не выбрался из гостиничного номера. Удобно устроившись в обитом кожей алюминиевом кресле в стиле авиатор, он собрался немного почитать, вернее, в энный раз перечитать «Записки Мальте Лауридса Бригге» – единственное сочинение в прозе Рильке. Эту загадочную, невероятно поэтичную книгу Андреас открыл для себя в возрасте семнадцати лет и с тех пор неоднократно возвращался к ней, находя в тексте все новые глубокие смыслы.
Но проза Рильке, такая созвучная его собственным душевным метаниям, в силу непостижимых законов мышления заставила его задуматься о происходящем с ним здесь и сейчас. Он по-прежнему пребывал в состоянии болезненной ясности сознания, не оставлявшей его с самого пробуждения.
Как быть?
Германия изменилась. Головокружительная быстрота, с какой это произошло, казалась невероятной, непостижимой. Самый воздух вдруг напитался какими-то тошнотворными миазмами. Культура, искусство, пресса – все подверглось «нацификации». Эсэсовцы, штурмовики и прочие нацистские молодчики устраивали демонстрации, призывая «истинных патриотов» к вооруженному насилию. То и дело приходилось слышать, что где-то осквернили синагогу или «иностранное» кладбище, организовали карательный рейд, покалечили ни в чем не повинного человека только потому, что кому-то не понравилось его лицо или манера одеваться.