Эта картина вызвала в памяти неприятное воспоминание о семейных обедах в доме родителей Магдалены, когда после трапезы мужчины удалялись в курительную, насквозь пропахшую табачным дымом, и лихо, рюмку за рюмкой, опрокидывали что покрепче. Размышляя о своих компромиссах, Андреас не мог не думать о взаимоотношениях с Йозефом и Марией Бок.
Никакой выгоды, кроме уколов самолюбию, он из них не извлекал. С самого дня женитьбы его не покидало чувство, что тесть и теща смотрят на него сверху вниз. Чтобы не огорчать Магду, он соглашался почти каждое воскресенье обедать в их доме. Изредка ему удавалось отвертеться от приглашения под предлогом срочной работы. Братьям и сестрам Магдалены повезло больше: все они жили со своими семьями далеко от Берлина и обычно были избавлены от этой повинности. Андреасу визиты к Бокам до того надоели, что он начал ненавидеть выходные. Эти люди его возмущали. Он видел в них воплощение старой католической буржуазии: они обожали всех поучать, разглагольствовали о морали и высоких принципах, а сами полностью скомпрометировали себя поддержкой нацистов, превратившись в их передовой отряд.
Семейный ритуал никогда не менялся. Вернувшись после мессы домой, мужчины выпивали по две-три рюмки шнапса, поднимая тосты за нацию, за фюрера или за немецкий флаг. Последнюю рюмку следовало пить залпом, чтобы не обидеть Йозефа Бока. Затем садились за стол. Поскольку они только что побывали в церкви, тесть ограничивался краткой молитвой, всегда одной и той же: «Господь, благослови эту трапезу. Аминь», – и быстро крестился. Остальные повторяли за ним. После закусок он с видом патриарха, сознающего свою ответственность, резал мясо, и в каждом его жесте сквозило довольство собой и упоение властью. Крупный, высокий, с посеребренными висками, ярко-голубыми глазами и густыми усами над верхней губой, он сохранил военную выправку, но выглядел напыщенным и немного старомодным. Самовлюбленный фанфарон, он был достаточно колоритным персонажем, привлекавшим к себе внимание. За бесконечным обедом он солировал, одновременно набивая желудок и щедро сдабривая еду выпивкой. Супруга смотрела на него с угодливым восхищением, суетилась, подавая на стол блюда, и практически не принимала участия в разговорах. Если речь заходила о роли и месте женщин в семье, Йозеф Бок никогда не упускал возможности процитировать свой любимый девиз, сформулированный кайзером Вильгельмом II, знаменитые «три К»:
Тщеславный, как павлин, Йозеф Бок любил хвастать историями о своих боевых подвигах, которые все уже успели выучить наизусть, и демонстрировать свои медали и почетный крест с мечами – награду ветеранам войны. В 1917 году он был тяжело ранен, а потому убедил себя, что отдал свой долг стране сполна и никто ему теперь не указ. Родственники сидели тише воды ниже травы, не смея перечить хозяину дома, а тот все больше распалялся. Его голос грохотал все громче, но о чем бы он ни говорил, любое свое рассуждение завершал цитатой из книги книг, источника высшей мудрости, сочинения, которое, по его мнению, превзошло и Ветхий, и Новый Завет (слыша это богохульство, его жена одобрительно кивала, но все же не забывала перекреститься). Йозеф Бок напоминал собравшимся, что Адольф Гитлер написал эту великую книгу в тюремной камере в Ландсберге, куда попал после провала в Мюнхене Пивного путча, а часть текста отстукал сам на «ремингтоне». Иными словами, оратор, зажигавший своими речами – да, порой вульгарными и демагогическими, – завсегдатаев пивных, принес в жертву целых девять месяцев своей жизни, а значит, заслуживал со стороны немцев всяческого уважения.