Человек неразумный полностью

И сразу после этих слов Аркадий Павлович громко пропел приятным густым баритоном:

Мальчик резвый, кудрявый, влюблённый

Адонис, женской лаской прельщённый,

Не довольно ль вертеться, кружиться,

Не пора ли мужчиною быть.

Вся компания была огорошена, и на каждом лице застыло выражение недоумения. Насладившись этим зрелищем, Кедрин вскинул руки и громко вскричал: «Шутка! Мои юные простодушные друзья, это же была шутка!»

Пару секунд провисела напряжённая тишина, как бывает на концерте после выступления талантливого артиста, а потом все захлопали в ладоши и захохотали. И громче всех хохотал сам устроитель этого маленького спектакля.

Заломов шёл к своему общежитию по прорытой в снегу дорожке, глубокой, как полнопрофильная траншея, и пытался понять, почему Аркадий Павлович устроил такой странный розыгрыш? «А было ли всё это розыгрышем? Под видом шутки этот очень непростой человек вполне мог бы выставить на суд публики нечто сокровенное, о чём не решался заявить открыто. А может быть, у него и на самом деле проснулся внутренний голос, и он в шаге от моей философии стороннего наблюдателя?»

Заломов взглянул по сторонам и обнаружил, что дорожка-траншея привела его на широкий неосвещённый пустырь. Он запрокинул голову, и взор его стал блуждать по чёрному небу, на котором, предвещая мороз, ярко горели вечные звёзды. И вдруг чувство безотчётной радости охватило его.

– Боже, какое счастье, что я могу видеть этот необъятный и такой бесконечно-разнообразный мир! К чему сверхцели и сверхзадачи, когда самое чудесное я уже получил? Я живу, я чувствую, и я мыслю!

И тут, наперекор этому оптимистическому настрою, в голове Заломова зазвучал голос его вечного собеседника:

– Но ведь ты никогда не увидишь мир, который будет после тебя!

– Странно, что эта верная, хотя и неприятная, мысль приходит ко мне так редко, – прошептал Заломов, – а когда приходит, я тотчас её прогоняю. Да, трудно смириться, что мир будет и после меня прекрасненько себе существовать и развиваться. Но почему меня не трогает, что я никогда не увижу мир, бывший до моего рождения? Почему я не оплакиваю месяцы, проведённые в материнской утробе, годы младенчества да и раннего детства? Конечно, я испытываю лёгкую ностальгию, вспоминая свою юность, но что было, то прошло. Серьёзно же меня волнует лишь то, что случится в будущем. Все мы жаждем новых переживаний – побед, открытий, сенсаций, любовных приключений, путешествий, экзотики … и мы готовы отдать всё, лишь бы наше жизненное кино не кончалось. Увы, и меня привязал к себе этот дивный сериал. И меня чертовски интересует, что случится завтра с этим суетным людским миром. И даже когда где-то там, на другой стороне планеты вспыхивает какая-нибудь локальная война, мне почему-то ужасно хочется узнать, кто и за что там воюет, и кто там победит. И вместе с телевизионщиками я смакую диковинные названия населённых пунктов и странные имена туземных предводителей.

И ещё мне хочется что-нибудь сделать для блага людей. – Всё смолкло. Через несколько секунд внутренний голос изрёк:

– На самом деле тебя интересует не благо других людей, а их похвала, ублажающая твоё тщеславие. Просто в ответ на людскую похвалу твой мозг (как и положено мозгу общественного животного) вырабатывает некоторое количество опьяняющего наркотика. Но не забывай: как бы ни была велика кажущаяся польза от твоих трудов, занимайся этими «благодеяниями» лишь до своих пятидесяти, ну, в крайности, до пятидесяти пяти лет.

– Почему же только до пятидесяти пяти? – удивился Заломов.

– К пятидесяти пяти умственные способности заметно снижаются, я уж молчу о так называемом здоровье. Хвалить тебя будут всё реже, и всё чаще ты будешь испытывать пренеприятные переживания человека, лишённого привычного наркотика.

– Так чем же ты предложишь мне заниматься после пятидесяти пяти? – спросил сбитый с толку Заломов.

– После пятидесяти пяти обрати свои мысли назад. Научись радоваться своим былым свершениям, своим красиво прожитым дням, когда ты был в апогее своих возможностей. Как сказал Экклезиаст: «… нет большего блага, чем радоваться своим делам».

– И это всё? Но учти, на пенсию выходят немного позже. Я просто обязан работать до шестидесяти, – не унимался Заломов.

После краткой паузы внутренний голос ответил:

– Да, конечно. Работать надо, но спокойно, без желания утереть кому-то нос или понравиться начальству. Не раздражайся, ни с кем не конфликтуй и спокойно уступай дорогу честолюбцам. А придя домой, следуй главной инструкции Экклезиаста, то бишь ешь, пей и веселись.