Примерно через три недели, в четверг четвёртого марта, когда Заломов зашёл после своего урока в учительскую, к нему подбежала молоденькая секретарша директора школы. Радостно улыбаясь, она доложила, что недавно в приёмную звонил доктор Кедрин и очень сожалел, что не смог поговорить «со своим старинным юным другом Владиславом Евгеньичем». Заломов тут же набрал кедринский номер и услышал в трубке хорошо поставленный голос институтского Демосфена: «А, Владислав! Рад, что не забыли старую развалину. Не могли бы вы заскочить завтра часиков в пять (естественно, вечера) в местный ресторанчик. Есть одна идейка, которую хотелось бы обмозговать в неформальной дружеской обстановке. Знаете, как говорится, один ум хорошо, а полтора лучше», – и Кедрин расхохотался.
Догорал солнечный мартовский день. Снег подтаивал на южных разъеденных солнцем склонах сугробов. Стеклянный перезвон повеселевших синиц пасхальным благовестом плыл над деревьями и домами, извещая всех переживших сибирскую зиму, что весна уже не за горами. В прекрасном настроении Заломов вошёл в ресторан и сразу увидел за столиком у окна Кедрина с Анной. Оба были разодеты. Кедрин был в своём парадном костюме шоколадного цвета. Этот костюм он надевал, когда выступал на всесоюзных и международных симпозиумах. Впрочем, как всегда, учёный был без галстука, и верхняя пуговица его светло-кремовой сорочки была демократично расстёгнута. Анна была в бархатном тёмно-бежевом платье-костюме, который вполне гармонировал с нарядом её шефа. Заметив Заломова, Кедрин бодро привстал, и весь зал мог услышать его дивный баритон: «Дорогой Владислав, наконец-то! Скорее присоединяйтесь к нам. А то я, грешным делом, уж было забеспокоился, а не собираетесь ли вы проманкировать моим приглашением». – «Ну что вы, Аркадий Павлович, как вы могли так подумать», – ответил, улыбаясь, Заломов.
Давно не испытывал Владислав такой лёгкой, такой безотчётной радости. Всё вокруг источало сияние и красоту. Сияла залитая солнцем белейшая скатерть. На середине столика, рядом со сверкающей стеклянной пепельницей, сиял такой знакомый серебряный портсигар, и в его полированной крышке отражался кусочек голубого мартовского неба. Слева сидел, слегка отбросив назад свою крупную красивую голову, рассеянно улыбающийся Кедрин. Вероятно, он уже проигрывал в воображении свою вступительную речь. А справа сидела Анна… С некоторой опаской Заломов поднял на неё глаза и не без удовольствия отметил, что смотрит на свою недавнюю пассию, примерно как на музейный шедевр, не испытывая ни досады, ни ревности. Подошла официантка, всем троим знакомая Мэрилин-подобная Светочка, и приняла заказ – армянский коньяк пять звёздочек, стерляжья уха, копчёная севрюга и хорошо известный Светочке кедринский сэндвич. Вскоре коньяк и закуска были принесены, и можно было открывать заседание. Кедрин встал, поднял рюмку с коньяком и громко заговорил, нисколько не опасаясь быть услышанным посторонними:
– Так выпьем же, друзья мои, за нас троих! Что там скромничать?! Ведь мы принадлежим к интеллектуальной элите человечества, к его аристократии духа. Не секрет, что жизненный путь каждого из нас извилист, тернист и каменист, но, несмотря на все ухабы, выбоины, рытвины, колдобины и повороты… – Кедрин сделал глубокий вдох, – этот нелёгкий, тяжкий путь ведёт и, я уверен, в конце концов приведёт нас к сияющим высотам. И при всём при том я всё-таки не могу не признать, не могу не отметить, что будущее, даже самое близкое, остаётся для нас смутным, непостижимым и загадочным. Оно скрыто от нашего мысленного взора малопроницаемой завесой полнейшей неопределённости. Думая о будущем, мы в полной мере осознаём собственную ничтожность и испытываем мистический ужас перед силами, управляющими нашими судьбами. А впрочем, да пропади они пропадом все эти ужасы, страхи и опасения! Чего нам бояться? Какая разница – пополам или вдребезги? Наша жизнь – это сон, и, только умерев и очнувшись от сумбурного и изнуряющего сна жизни, в коем горькое и сладкое даны в менделевском соотношении три к одному… лишь тогда, узрев наконец загробную,
Молодые люди тоже встали, и все трое одновременно приложились к своим рюмкам. Через некоторое время провозгласила тост и Анна:
