Человек неразумный полностью

– Спасибо, Анна Дмитревна, за добрые слова, – негромко ответил Кедрин, и Заломову показалось, что глаза учёного чуть увлажнились. – Товарищи и друзья! – продолжил именинник, приглушая и выхолащивая свой драматический баритон. – Вот сегодня, вот сейчас я хотел бы воспользоваться подходящим моментом, чтобы поделиться с вами некоторыми результатами моих недавних размышлизмов. Друзья мои, все мы обладаем божественным даром мыслить, но мы не знаем, откуда эти мысли берутся и как облекаются в свои сверкающие словесные одежды в соответствии с таинственными и подозрительно точными законами грамматики. Однако я твёрдо знаю, что эти невесть откуда взявшиеся мысли (а порою и идеи) звучат в моей душе негромко и бесстрастно. Крик передаёт не мысль, а гнев, отчаяние и страх. Поэтому, мои дорогие юные коллеги, общаясь друг с другом, правильнее сказать, обмениваясь друг с другом мыслями, никогда не повышайте тон и громкость вашего голоса. Увы, я лишь недавно познал величайшую истину: «Говорить надо тихо для того, чтобы расслышать слова, приходящие к нам свыше».

Тут над праздничным столом повисла, можно сказать, гробовая тишина.

– Раньше, – тоскливо продолжал Кедрин, – я говорил очень громко и потому слышал только себя. А вот в последнее время в моей голове стали с регулярной периодичностью звучать слова: «Аркадий, слушай меня внимательно! Больше думай, меньше болтай, люби ближних своих и не греши!»

– Убиться можно! – не выдержала Ниночка.

– А ещё тот сипловатый, слегка дребезжащий голос требует, чтобы я больше не циклировал, – задумчиво добавил Кедрин.

– Как это не циклировал? Вы же, Аркадий Павлович, всё-таки не женщина, – засмеялась Ниночка и резко умолкла, увидев, что её веселье никто не поддерживает.

– Мой Голос имеет в виду совсем не то, о чём вы подумали, Ниночка, – уныло и анемично пояснил Кедрин. – Мой Голос имеет в виду, что практически все люди живут, будто бегут по замкнутому кругу. Они зарабатывают деньги, чтобы жить, и живут, чтобы зарабатывать эти чёртовы деньги. Вот что значит циклировать.

– Однако ж, как нам жить иначе? – простодушно удивилась Альбина.

– Мой Голос утверждает, что всё в нашей жизни пустые циклы. Всё, кроме настоящего творчества.

– А разве творчество может быть не настоящим? – спросила Анна.

– Может, если это циклическая процедура за деньги. Настоящие творцы творят не за деньги и не по приказу других людей. Желание творить нисходит к ним свыше. Только так, только боговдохновенно создаются подлинные шедевры искусства и науки.

– Потрясающе! – вскричала Ниночка, – а что ещё сообщает вам этот странный Голос?

– Иногда таинственный хрипловатый Глас, что недавно вселился в мою душу, заставляет меня припомнить, сколько раз я говорил не то, что думал, сколько раз уступал нажиму властей предержащих, сколько сил растратил на бесплодные утехи. Что ж? за всё это предстоит мне ответить перед Всевышним, – Кедрин помолчал и добавил: – Но более я не грешу. Вот с этого дня, с моего 49-летия, я буду говорить только тихо.

– Аркадий Павлович, – раздался встревоженный голос Альбины, – а как быть с вашим докладом на Учёном совете в понедельник? Ведь там вам придётся много и громко говорить.

– Во-первых, Альбина Фёдоровна, существует микрофон, а во-вторых, своё выступление я предельно укорочу.

В кабинете снова повисла тягостная тишина, которая была прервана Демьяном.

– Аркадий Павлович, а вы дайте мне текст вашего доклада, и я его с удовольствием прочту… за вас.

Тут многие засмеялись, но Кедрин не смеялся.

– Дорогой Демьян Иваныч, разве вы не замечали, что тексты своих докладов я никогда не пишу? – лишь тезисы, такие же краткие и ёмкие, как те, что прозвучали в апреле семнадцатого на Финляндском вокзале Петрограда. Впрочем, спасибо. Возможно, когда-нибудь я воспользуюсь вашим предложением.

– Аркадий Павлович, – проворковала Анна, – надеюсь, все эти удивительные превращения, произошедшие с вами сегодня, не помешают вам продолжить ваши изыскания в теории эволюции.

– Конечно же, не помешают, Анна Дмитревна. Напротив, теперь я буду работать с удвоенной энергией. Ведь наука – дело благое, если, конечно, она не вступает в противоречие с очевидным.

– Странно, – заметил Заломов, – мне кажется, наука всегда отталкивается от очевидного.

– У нас с вами, Владислав, разные представления об очевидном. Именно этот сипловатый Глас, звучащий в тишине моих мыслей, и является теперь для меня самым несомненным проявлением реальности.

Снова возникла тягостная пауза.

«Неужели, – струхнул Заломов, – у Кедрина не всё в порядке с психикой? Или, может быть, он попал под влияние какой-нибудь религиозной секты? А может, он просто решил развлечься?»

Неловкое напряжение попыталась разрядить Анна.

– Аркадий Павлович, – залебезила она, держа в руках какой-то плоский пакет, – зная вашу любовь к классической музыке, я бы хотела преподнести вам в качестве скромного подарка кое-что из Моцарта.

Кедрин взглянул на пакет, и мягкая улыбка озарила его породистое лицо.

– О, «Женитьба Фигаро»! Анна Дмитревна, да вы просто ангел. Обожаю Амадея-Вольфганга.