— В том-то всё и дело, — вздохнул Кирилл. — Нас загнали в угол. Трансформация концепций в головах осуществляется посредством уступок во имя финансовых эквивалентов. А тебе разве это приятно? Ты — красивая девушка, грамотный филолог и прекрасный йога-инструктор, зачем тебе гнить в этом обречённом серпентарии?
— А у меня нет больше средств к существованию в этом городе, кроме серпентария, который мне платит большие по моим меркам деньги. И давай прекратим об этом, сколько можно?
— Давай. Чего говорить о системе, которую единственный способ исправить — это снести под корень, чтобы даже ростков…
— Вот скажи лучше, если тебя и впрямь беспокоит моя судьба — что у вас там на самом деле было с расчётом прочности? Как так получилось, что стенка не выдерживает расчётных нагрузок, а её утолщение выходит за лимит бюджета?
— Это слишком материалистический вопрос для моей лирической натуры. Я не занимаюсь грубой материалистикой, это удел Доцента.
— Вот все вы так. Как дебатировать, так вы технари и подавай вам бибилографический список на каждый постулат. А как дело доходит до техники, так вы поэты.
— Так и есть, — спокойно согласился Кирилл, и их едва не задавила машина.
— Твою мать, имбецилы, права купят и гоняют по пешеходным переходам! — немедленно сопроводил это событие чей-то голос справа.
Ира с Кириллом взглянули друг на друга и промолчали.
Прямо у перехода стоял «бомбёр», собирающий в шесть вечера людей к себе в машину — Ира его про себя называла «извозчик».
— До метро! — кричал извозчик.
— До метро десять минут пешком, — раздражённо пробурчала Ира.
Её спутник пожал плечами.
— Это бизнес. Ничего личного.
— Я не понимаю эту толпу людей, которая стоит и ждёт полчаса маршрутку, чтобы доехать до метро, до которого десять минут пешком…
— На пенсии они, возможно, пожалеют, что в молодости не ходили пешком.
— Вряд ли таких людей сможет исправить пенсия. Скорее на пенсии они будут жаловаться на государство, из-за которого у них всё болит, а лечиться дорого.
С Арсением Ира встретилась у двери своей квартиры. С тех пор как у Иры поселился чокнутый профессор, он мало оставался у неё на ночь и норовил куда-нибудь её вечером вывести, возомнив, что наедине с профессором она тоскует.
— Ты-то хотя бы счастлив меня видеть? — испытующе спросила Ира, проходя на кухню.
— Если бы это был не так, я бы не приезжал, — сказал Арсений.
«Вот это пылкое признание изощрённого в куртизанстве любовника», — подумала про себя Ира и промолчала.
Дверь в комнату с грохотом открылась, выпуская наружу профессора. Тихо ходить он исключительно не умел и дико этого стеснялся.
— Ирочка, солнце русской поэзии! Вы осчастливили этот тусклый уголок Москвы и старого пропащего деда своей лучезарной грацией. Я даже не слышал, как вы вошли, — на одном дыхании провозгласил он и поздоровался за руку с Арсением.
— Будете есть, Леонид Полуэктович? — спросила Ира, просияв и потупив долу загоревшиеся глаза.
— Нет, миледи — мне достаточно вашего одухотворяющего присутствия, — возвестил профессор и достал из холодильника припасённые им полбутылки водки. — Будете, Арсений?
— Нет, спасибо, — сказал Арсений. — Я за рулём. Пойдём, может быть, в кино? — предложил он Ире, потому что его представление о девушках включало понимание того, что их необходимо водить в кино.
— Не сегодня. Сегодня четверг, и я смертельно устала. Лучше я собираться буду, завтра вечером поезд.
— Ты опять в свой Питер?
— Да.
— В Питере пить, — не слишком оригинально сказал Арсений то, что произносил при Ире абсолютно каждый москвич при слове «Питер». Обычно при этой фразе Ире хотелось душить.
Ира сдержалась.
— Пожалуй, это тоже, — сказала она вместо этого, подумав. Мысли её были уже очень далеко.
* * *
Яркое, тёплое море на коричневом песке. Мягко лижет ноги, долетают брызги до турки с кофе на углях от почти погасшего костра. В небе такая голубизна, такая глубокая, что сразу понятно: в неё можно лететь часами, днями вглубь, и всё равно не измеришь края этой голубизны. Эта голубизна — прародитель всего, что носит голубой цвет. Незабудок, лунного камня, блюза. Смотришь в него и лежишь, распластав ноги и руки — сначала полчаса слушаешь, как море облизывает тебе ступни, то добрасывая волну почти до колена, то отступая совсем, словно увлекая тебя к себе, и ленишься двинуться, а потом начинаешь пододвигаться к нему, опускаешь в волны края джинсовых бридж, и вот уже футболка мокрая до груди, и ты позволяешь наконец завладеть тобой воде целиком. Всё равно, что ты в одежде — она высохнет через двадцать минут.
