В гостиную через кухню забежали еще несколько человек в форме, но без фуражек и шинелей. Коган сразу упал на пол, а Адвокат выхватил пистолет, который мгновенно выбили из его руки, повалив мужчину на пол рядом с Коганом. Со стороны прихожей раздался выстрел, потом женский болезненный крик, и все стихло… Кто-то ходил по квартире, топая сапогами и отдавая приказы произвести обыск. Когану сцепили за спиной наручниками руки, подняли на ноги и надели на голову черный мешок из плотной ткани. Он успел увидеть, что такую же процедуру проделали и с Адвокатом. Спускаться с закрытым лицом по лестнице было трудно, и Борис неминуемо загремел бы вниз по ступеням, если бы не сильные руки оперативников, поддерживающие его с двух сторон. Потом их с Адвокатом посадили в машину, судя по железным ступенькам, какой-то грузовой фургон, и запретили разговаривать. Причем Адвокат болезненно ойкнул — видимо, предупреждение соблюдать молчание было не только словесным. И чего Когану сейчас хотелось больше всего — это узнать, взяли ту женщину, Марию, живой или нет? Он ехал, прижавшись спиной к доскам закрытого кузова, и в голове прокручивал возможные варианты проведения первых допросов. Нет, ему сейчас пока раскрываться рано, он должен еще побыть в роли задержанного…
Невыносимая острая боль в затылке сменилась изматывающей ломящей, которая мешала думать, которая дико усиливалась, когда Сосновский опускал голову или вообще делал резкие движения. А обращались с ним довольно бесцеремонно. Почему не убили сразу, понятно. Этим людям хотелось узнать, кто он такой — из милиции или контрразведки, хотелось узнать, что известно советским органам и какова задача самого Сосновского, что он делал возле машины. Еще Михаила беспокоило, что он переставал чувствовать кисти рук. Они были так туго связаны веревкой, что кровообращение нарушилось. И он стал изображать, как его тело на полу безвольно катается на кочках. И во время этих движений он старался ослабить путы, лишь бы руки заработали. Ему ведь предстояло сражаться за свою жизнь, и для этого нужны сильные боеспособные руки. Сейчас главное — ослабить путы, как от них освободиться, можно подумать и позднее, если только голова, которая раскалывалась от боли, позволит это сделать.
И тут Михаилу повезло. На дорожном ухабе машину подбросило, и он от удара перекатился на спину, едва не потеряв сознание от боли, задев затылком деревянный пол. Стиснув зубы и не сдержав стона, Сосновский от боли напрягся всем телом и почувствовал под пальцами острое железо. Это была какая-то металлическая деталь кузова под дощатым настилом пола. Совсем немного над досками выпирала полоска зазубренного металла. Оперативник, тут же забыв о боли, ощупал пальцами железо. Можно попробовать!
Разбитая дорога позволяла не просто лежать на полу, а чуть покачиваться, пытаться удержаться на месте. Двое мужчин, сидевших на лавках вдоль стен будки, почти не смотрели на пленника. А Сосновский, продолжая тереть веревкой по неровному краю металла, пытался прикинуть, есть ли у его охранников при себе оружие или нет. Наверняка есть пистолеты. Но вот в кармане пальто или под пальто, в кобуре на брючном ремне? Ага, у того рыжего, что слева от него, пистолет в правом кармане пальто — иногда проступает контур оружия.
Веревка наконец поддалась, и Сосновский едва успел перехватить ее концы пальцами и сжать их, чтобы никто не заметил, что он почти освободился.
Машина в последний раз взревела мотором и резко остановилась, как будто ткнулась во что-то носом. В тишине, воцарившейся снаружи, послышался хруст снега под ногами человека. Открылась боковая дверь фургона, и в проеме появилось лицо Турминова.
— Давайте, вытаскивайте его — и в дом, — приказал он.
Сосновского подняли на ноги и подвели к двери. Михаил успел окинуть взглядом окрестности. Кажется, на этом месте когда-то был монастырь. От высоких каменных стен по периметру мало что осталось. Наверное, весь комплекс пострадал в 41–42-м годах, когда здесь шли бои. Несколько зданий не имели крыш, обнажая ребра деревянных стропил, и только два низких строения выглядели относительно целыми среди этих запорошенных снегом развалин.
Михаила повели к длинному зданию, и, когда втолкнули внутрь, он понял, что это что-то вроде трапезной для монахов.
