— Наверное, я тоже нацист и всегда им был, — помолчав, ответил Турминов. — Только я не презирал все русское, я был вообще выше всех наций. Я за силу, которая стоит за спинами правительств, над миром стоит.
— Мы это уже проходили, Вадим. В нашей истории проходили и в литературе проходили. Величайшие мыслители уже пытались разобраться в этой философии. Ты же начитанный человек, Вадик, ты помнишь, что всегда и у всех все заканчивалось крахом.
— А я — не все! Об этом ты не подумал?
— Ты не все, — согласился Сосновский, — ты — Вадим Турминов. Ты человек, которого родила мать. Она мечтала о сыне, вынашивала его, шила распашонки при свете коптилки и напевала песенки своему ребенку, когда он был еще в животе. Она родила тебя, не спала ночами, когда у сыночка болел животик. Согревала тебя, отдавала последнее и готова была отдать за тебя жизнь, сотни своих жизней. А помнишь березку возле вашего палисадника? А девочку, которую ты впервые в жизни пошел провожать до дома после спортивной тренировки? Ты ее поцеловал тогда, впервые в жизни. Ты помнишь это, Вадим? Это ведь твоя родина…
Михаил говорил и вдруг понял, что улыбается. Да, сидит на камнях, прижавшись к ним спиной, улыбается и говорит это предателю, бывшему товарищу, который сидит по другую строну камня и слушает его. Михаил говорил, а перед его глазами проходили видения, он даже ощущал весенний ветерок, прикосновение руки, первый поцелуй…
Выстрел грохнул так неожиданно, что он подскочил на месте и закрутил головой. До него не сразу дошло, что выстрел прозвучал совсем рядом, за камнем. Михаил бросился туда, уже не думая ни о чем, не боясь нарваться на пулю. Он понял каким-то шестым чувством, что все…
Турминов сидел, прижавшись спиной к камню, и безвольная рука держала на колене пистолет. Его голова чуть склонилась набок, глаза были открыты. В правом виске чернела дырочка, а с другой стороны камень был забрызган кровью. Взгляд не был мертвым, в нем сквозила боль. Нет, не физическая, это была боль душевная. Ведь обидно: пойти на такие жертвы, решиться на предательство — и проиграть. И не добиться тех высот, о которых мечтал, не получилось стать вершителем судеб, одним из владык мира.
— Какой же ты дурак, Вадим, — глядя в мертвое лицо, сказал Сосновский. — И я дурак с тобой вместе. Не болтать надо было, а прострелить тебе обе руки и обе ноги, а потом уже разговаривать. Эх ты! Владыка…
— Плохо дело! — послышался голос Буторина. — Стыдить нас будут как пацанов. Хорошо, что там пару гавриков все же взяли живыми. А этот, этот тебе что сказал?
— Ничего умного, Витя…
Коган на нескольких первых допросах изображал из себя задержанного. Заманчиво было, конечно, оказаться в одной камере с Адвокатом или с этой молодой женщиной по кличке Мария. Но тут и идиоту понятно, что подельников вместе не сажают, чтобы не сговорились. Пришлось разыгрывать очные ставки, но ничего интересного эти допросы не дали. Адвокат напропалую врал, что снял эту квартиру у какой-то женщины на несколько дней. Кто такая Мария, он знать не знал. Живет она там и живет. Главное, ему не мешает. А с Коганом он познакомился на улице. Решили подняться в квартиру и выпить вместе. Так душа распорядилась…
И если с Адвокатом все было понятно, то Мария на допросах просто молчала. Она оказала вооруженное сопротивление при аресте, но могла сказать, что боялась бандитов и не сразу поняла, кто вломился в ее дверь. Но она молчала. Молчала и о том, откуда у нее оружие, чем она занимается, где работает и на что живет.
Шелестов, выслушав Бориса, согласился с ним. Как-никак Коган был в прошлом опытным следователем. И на следующее утро Адвоката привели в комнату для допросов. Он увидел человека в военной форме, который стоял у окна и смотрел на улицу.
— Арестованный доставлен, товарищ майор госбезопасности, — доложил конвойный.
— Да, спасибо, — отозвался Коган. — Ожидайте за дверью.
Борис повернулся и сразу наткнулся на ошеломленный взгляд арестованного. Адвокат только что рот не открыл от удивления.
Коган медленно прошел к столу, давая арестованному свыкнуться с мыслью о той дурацкой ситуации, в которую он попал, как сопливый мальчишка-гимназист.
— Садитесь, Минаев, — строгим голосом произнес Борис и сел за стол. — Удивлены?
— Вот, значит, как, — пробормотал Адвокат. — Ну, теперь многое понятно. А как же тот милиционер возле машины? Ах да, что это я спрашиваю? Спектакль, конечно же.
— Спектакли закончились, Минаев, — спокойно ответил Коган. — Началось следствие, а потом будет суд. Знаете, как эта статья называется, которая вам грозит?
— Знаю, — криво усмехнулся Адвокат, которому не удалось справиться со своим лицом. — Уголовники ее называют «116-я пополам». Расстрельная, в общем-то, статья.
— Если бы все было так просто, Минаев, то таких, как вы, стреляли бы сразу во время задержания, чтобы не отнимать время на допросы, не кормить вас, не занимать вами камеры. Просто и эффективно.
— Ну, значит, вам мертвые не нужны, вам сведения нужны, вот вы и валандаетесь с нами. Пока я источник информации — я живу. Так, кажется?
