Самолет, тяжело урча моторами, набирал высоту над заснеженной Москвой. Внизу — затемненный город, лишь редкие огни светомаскировки мерцают в предрассветной мгле. Сосновский и Буторин смотрели вниз, на столицу. Москва перестала быть прифронтовым городом. Страшно подумать, как близко подошли к ней немцы. Но все позади. Благодаря мужеству жителей столицы, бойцов и командиров Красной армии враг был отброшен, а потом и вовсе изгнан с советской земли. Москва постепенно преображалась, снова становилась мирным городом. А оперативники сейчас летели на запад, туда, где земля изуродована войной, где каждый километр — напоминание о цене победы.
Самолет миновал окраины столицы. Под крылом стали проплывать заснеженные деревни — избы, утопающие в сугробах, дымок из труб. Но здесь никуда не спрятаться от следов, которые оставила война, — редкие, но четкие линии окопов, зенитные расчеты на опушках, на железнодорожных узлах эшелоны с углем, платформы, груженные танками Т-34, вагоны-теплушки с красноармейцами. Всё в движении, всё работает на фронт. Но чем дальше на запад, тем чаще встречаются черные шрамы прошлых пожарищ — сгоревшие составы, разбитые станции…
Здесь война прошлась дважды — в 1941-м и в 1943-м. Теперь под крылом самолета — мертвая земля и следы тотального уничтожения: города-призраки — Вязьма, Ржев. Остовы домов, зияющие пустыми глазницами окон. Лишь кое-где видны люди — копошащиеся в развалинах, разбирающие завалы. Деревни, которых больше нет, — печные трубы, торчащие из снега, как надгробия. Иногда — свежие могилы с красными звездами. И дороги войны! Растянувшиеся на десятки километров колонны грузовиков, тягачей с орудиями, санитарные автобусы. А рядом — брошенная немецкая техника: перевернутые «Фердинанды», сгоревшие «Пантеры», застывшие в снегу как памятники собственному поражению.
Сколько операций позади, смертельно опасных, сложных, часто практически невыполнимых. Для оперативников группы Шелестова эти картины — не просто пейзаж. Это своего рода отчет о том, какую цену заплатила страна, чтобы дойти сюда. Разрушенные города, сожженные деревни, бесконечные эшелоны с ранеными — все это результат войны, которую они ведут не только на фронте, но и в тылу.
Но самое страшное — глаза людей, тех, кто выжил в период оккупации, под бомбежками. Глаза, полные ужаса и надежды. Они смотрят в небо, видят пролетающий самолет и, может быть, думают о том, что война скоро закончится, а может, кому-то уже и не верится в это. Смертельная усталость — что это такое, знают только те, кто пережил смерть.
Буторин смотрел, как искрится внизу снег под лучами утреннего солнца. Они с Сосновским так и не сомкнули глаз во время полета. Говорить из-за шума моторов было трудно, но мысли о предстоящих поисках не давали покоя. Искать иголку в стоге сена проще. Тем более что этот Феникс-Гусев явно хорошо подготовленный агент.
Неожиданно открылась дверь кабины, и к пассажирам вышел штурман.
— Товарищ майор! — Штурману пришлось кричать, чтобы Буторин его услышал. — Для вас «радио» из Москвы!
— Что там? — так же громко пришлось кричать Виктору.
Штурман протянул листок бумаги, на котором неровным, торопливым почерком был написан текст сообщения:
Буторин, прочитав текст, протянул бумажку Сосновскому, а сам прокричал штурману:
— Запрашивайте посадку в Клинцах, меняем курс!
— В Клинцах нет аэродрома, — помотал головой штурман. — Ближайший — в ста восьмидесяти километрах, в Добруше, под Гомелем.
— Скажи командиру, что нужно садиться в Клинцах! — развел руками Буторин. — Думайте, хлопцы!
Штурман кивнул и ушел в кабину. Через пару минут самолет изменил курс, ложась на правое крыло. Сосновский хотел было спросить, а как же транспортный самолет будет садиться, но снова кричать не хотелось. В конце концов, зачем ломать голову над тем, что от тебя не зависит, и думать о том, чего ты не умеешь. Если будут садиться, значит, пилоты знают, что сесть можно. Через двадцать минут самолет сел в чистом поле. Посадка получилась довольно мягкой, и оперативникам захотелось поблагодарить пилотов. Но когда они увидели, что самолет замер на снегу всего в двадцати метрах перед большой авиационной воронкой, внутри у обоих похолодело. Заметить присыпанную снегом яму сверху невозможно. Чудо, что самолет остановился раньше.
— Ну вы и фокусники! — пожимая пилотам руку, сказал Буторин. — Спасибо за такую ювелирную работу. Взлететь-то сможете?
