Расспрашивать оперативникам все же пришлось. Если человек сошел на этой станции, то отправиться он мог куда угодно, как говорится — на все четыре стороны. Но вот куда именно и на чем? Пешком, на попутной машине, на санях местного жителя? Вариантов много, но самое главное — направление. Либо в городок Клинцы — а до него по шоссе два километра, либо в другом направлении. В Клинцы Гусев вряд ли направится — маленький населенный пункт, тут все друг друга в лицо знают, а уж милиция точно заметит чужака, да еще в военной форме с погонами полковника. Нет, Феникс постарается покинуть станцию как можно быстрее и исчезнуть. Не будет он мелькать в населенных пунктах в этом районе.
Оперативники разделились, и каждый стал проверять свой сектор территории и строений. Буторин наведался к военному коменданту станции, пообщался с ним на тему, как отсюда можно уехать, как часто следуют поезда и есть ли где остановиться на пару дней. Несколько раз он подводил разговор к нужной теме, но старший лейтенант с двумя нашивками за ранения так и не отметил, что появлялся полковник медицинской службы, да и вообще старшие офицеры здесь редкость.
В медицинском пункте Буторин обратился к немолодой женщине-фельдшеру, пожаловавшись на болевшую руку — якобы упал и теперь беспокоится, не перелом ли. Пришлось снимать шинель, гимнастерку. Женщина прощупала руку, а Виктор старательно ойкал в нужный момент. Фельдшер неодобрительно хмурилась, когда слышала эти звуки, но от комментариев воздерживалась. Наконец она разрешила одеваться и сказала:
— Ничего у вас там не сломано. Был бы перелом, вы бы так не ходили, да и следы на коже были бы: и покраснение, и синяк, вплоть до почернения. А у вас даже ушиба нет. Растяжение, скорее всего. Хотите, я вам фиксирующую повязку наложу, а то разбередите, и заживать долго будет.
— А? Да нет, спасибо, — заулыбался Буторин. — Я буду осторожно себя вести, постараюсь не травмировать руку. Что же я, здоровый человек, с повязкой буду щеголять, у меня тут в попутчиках полковник медицинской службы, засмеет еще.
И снова, как ни пытался Буторин перевести разговор на этого гипотетического полковника, никакой реакции не последовало.
Выйдя на улицу, Виктор увидел двух бойцов, перекуривающих у стены. Достав папиросу, он подошел к ним, попросил прикурить и чуть задержался, перебросившись несколькими словами о погоде, о скорой победе, заодно спросил, не видели ли бойцы тут высокого офицера, попутчик, мол, потерялся на станции. И снова безрезультатно. Офицеры тут вообще, как он понял, редкость, если только с подразделением каким-нибудь. Пассажирские поезда останавливаются редко, в основном проходящие эшелоны.
У Сосновского тоже дела шли не очень хорошо. Он уже час описывал круги по станции, но результата никакого. На окраине станции он заметил четырех мальчишек лет семи-восьми, которые дурачились в снегу, катались на фанерках с небольшой горки. Мороз, одеты в старые, не по размеру, валенки, штопаные-перештопаные пальтишки и фуфайки, шапки, вытертые до самой кожи, а им все нипочем! Дети, они и во время войны дети. Снежная горка — это ли не самая главная радость и забава всей детворы во все времена. Наверное, она из года в год насыпается у этого забора, где у маленькой станции стояли четыре деревенских дома. Как они тут выжили во время войны, непонятно. И станция уцелела, и домики. Наверное, просто повезло, что не бомбили ее, не проходили здесь бои, а пронеслась война в одну сторону, потом откатилась назад, не тронув жилье.
Четверо ребятишек — два мальчика и две девочки лет семи-восьми — с визгом и смехом скатывались вниз, не обращая внимания на пронизывающий ветер и колючий мороз.
Одного мальчугана, как понял Сосновский, наблюдая за детьми, звали Ванька. Самый бойкий из всех, в старой отцовской фуфайке на вырост, подпоясанной веревкой, он лихо управлял самодельными санками, сделанными из деревянного ящика. Его рыжие волосы торчали из-под стеганой шапки с оторванными ушами, а щеки горели румянцем.
Второй, верный друг Петька, был одет в ватник с вылезающей из прорех ватой, а на ногах валенки с дырками на подошвах. Он катался на куске фанеры, отчаянно балансируя, чтобы не перевернуться. Кажется, они спорили с Ванькой, кто храбрее, и им было важно, чтобы это поняла девочка Нинка. Худенькая и быстрая, в платке, завязанном поверх рваного пальтишка, она смеялась звонко, как колокольчик, и носилась с ледянкой — старым корытом, которое скользило быстрее всех, но каждый раз норовило выбросить ее в сугроб. С завистью смотрела на других самая младшая — Зойка. Самая маленькая, в чужом валенке на одну ногу и в лапте на другую, она упрямо карабкалась вверх и не отставала от старших.
