Статья была предметом моих тайных переживаний. Я знала, что уверенно обращаюсь со словом, однако мои умения пока что оценили лишь крохотные местечковые издания. В моих эссе, увы, было больше эмоций, чем фактов. Моим публицистическим идеалом был Эмиль Золя с его речью в защиту Дрейфуса, и я бы так хотела написать для Лиги Компаса что-то столь же значительное! Однако вряд ли заметка о форуме способна так тронуть людей. Винсента предложила посоветоваться с Освальдом, ведь он изучал журналистику в московском филиале КИМО. Но Освальд, сын дипломата, в КИМО был на особом счету: его встречали по известной фамилии, набивались ему в друзья, приглашали на ужины, и не только другие студенты, но и преподаватели. Экзамены засчитывались сами собой после того, как экзаменатору вместе с экзотическими дарами из Кореи, Китая или Японии вносили пухлый конверт или давали обещание замолвить словечко перед нужными людьми.
«Ос абсолютно плюшевый», – бросил как-то Найджел. Действительно, он выглядел как игрушка: милый и бесполезный. Освальд часто пропускал встречи Капитанов: спал, рисовал или отправлялся в Биарриц, к морю, никого не предупредив. Он платил за наши обеды, баловал нас с Винни свежей выпечкой и бельгийским шоколадом. Когда уголек его кальяна как-то прожег бежевый шелк диванной обивки, я испугалась, а Освальд спокойно отмахнулся: «Заменю». И обстановка, дорогая одежда, массивные часы на запястье подтверждали: да, он может. При этом он, без сомнения, был добряком. Скупал по вечерам оставшийся хлеб в пекарне у дома и отдавал бездомным. Делал крупные пожертвования в церкви. Мог прослезиться, прочитав в газете об отравлении бродячих собак. Все это трудно было не ценить: свет тянется к свету, а ничто не освещает мрак так, как доброе сердце. Освальд искренне хотел помочь миру, но как будто не знал, куда себя применить.
Последовав совету Винсенты, я встретилась с Освальдом в тот же день, однако мне хватило нескольких секунд, чтобы понять: журналистом он был только по бумагам и ничего о предпочтениях читателей The Compass Times сказать не мог, хотя часто там публиковался.
– Как же вы писали, не представляя своего читателя?
– Да я, по правде, и не писал. – Освальд расплылся в совершенно невинной улыбке. – Я просто покупал эти тексты. Это было так, для галочки, ради папы. Я решил, что не хочу больше занимать чужое место.
Изумленная этой откровенностью, по наивности принимаемой им за добродетель, я пробормотала:
– Простите, но, знаете, да, хорошо, что вы решили больше не писать… – На это Освальд с неуклюжей улыбкой кивнул.
Повисла пауза, но тут гостиную, как по команде, наполнил аромат молочного улуна: служанки Освальда поставили чайник на журнальный столик и разлили чай по нежным полупрозрачным чашкам. Мы тут же принялись вразнобой хвалить и аромат, и фарфор, но неловкость по-прежнему чувствовалась.
– Скажите, Ос, а почему форум не освещает Валентин Грант? – спросила я, воспользовавшись его честностью. – Ведь это он ваш главный журналист, и он-то уж точно тексты не покупает. Уже несколько лет пишет для L’Aurore, работал с Золя и Клемансо, имеет, наверное, еще больше заслуг на родине, в России… Почему не он? Если дело во мне, я откажусь. Я не хочу, чтобы из-за меня страдали отношения между вами.
Освальд отпил из чашки и почесал подбородок. Короткая жесткая щетина зашуршала под пальцами, тусклый дневной свет блеснул в перстнях и в граненых пуговицах темно-фиолетового пиджака.
– Видите ли, Софи, двадцать восьмое февраля – годовщина трагической гибели родителей Валентина.
Не успела я выразить сожаление, как он продолжил:
– Ему было десять, когда они погибли. Валентин всегда уезжает из Парижа в этот день или за день до него. В сущности, это случилось двадцать девятого февраля, потому что тот год был… Как это сказать?
– Високосным?
– Да. Поэтому не каждый год удается устроить поминки день в день. В этот раз он уезжает двадцать седьмого, и, кажется, я обещал ему помочь, – добавил Освальд задумчиво.
– С чем?
– Сходить с ним кое-куда.
Подробностей он сообщать не стал, и несколько секунд мы провели в молчании.
– Только, Софи, учтите, – грустно улыбнулся Освальд, – я вам ничего не рассказывал. Договорились?
В Париже я скучал.
После веселых лет студенчества сидеть в сером, слякотном, не всегда хорошо отапливаемом городе, где мне все было чуждо, ощущалось как пытка. Однако почти все наше поколение Лиги находилось в Европе, и мне хотелось быть в курсе происходящего. К тому же мое кресло в Министерстве иностранных дел все еще грел чей-то сынок, который успел раньше, так что мне выпали два свободных года. И вот они были на исходе, и на что же я их потратил?
