Дни проходили одинаково: я читал, рисовал, после обеда отправлялся к Келси в его бутик на левом берегу Сены либо к Элиоту, в его роскошный дом – послушать, как он репетирует, или в «Гранд-Опера», на его выступление. Порой забегал в редакцию к Валентину, но там обычно все заканчивалось тем, что я опрокидывал банку с чернилами или ронял стопку только что отсортированных писем, так что коллеги его меня не то что не жаловали, а боялись как чумы. Год назад из Москвы приехала Винсента, и при ней я ожил. Мы проводили много времени с ней и Найджелом: играли в шахматы, ездили в театр и в синематограф. Зимой особым удовольствием был каток. Ни Винни, ни я не стояли на коньках, но вот Найджел катался прекрасно: на льду ему не было равных. Лезвия его коньков звенели и пели. Он обгонял одну пару катающихся за другой, крутился и – зависал!.. Проезжал на одной ноге, снова закручивался, вставал на обе и плыл дальше между очарованных зрителей, поправляя съехавшую шапку. Ловил восхищенный взгляд Винсенты, подмигивал ей, а мне насмешливо показывал язык.
После катка мы обычно ехали ужинать – ко мне, к Винсенте или в ресторан. Прекрасной приправой бывал хороший разговор, особенно если к нам присоединялась Софи. Старше нас двумя-тремя годами, она выглядела как гимназистка – может, причиной тому была короткая стрижка, может, маленький рост и хрупкость, а может, ее взгляд – любопытный и живой, но в то же время мудрый и проницательный. Она держалась строго, но Винни ее любила, и я относился к ней как к старшей сестре. Мы были на «вы», но нередко шутили, что мы – потерянные родственные души, потому что встретились впервые в моей любимой булочной и даже выбрали один и тот же хлеб – багет в синей бумаге. Почти все февральские вечера мы проводили вчетвером – Софи, Винсента, Найджел, я – то у меня дома, то у Винсенты.
Так было и двадцать шестого февраля. Мы собрались у меня, посидели и разошлись. Я долго не мог уснуть и в конце концов встал с постели: раз не спится, можно заняться французским или порисовать. Лег я под утро, и потом, конечно, долго не мог проснуться – а ведь нужно было мчаться в министерство!
Как назло, гардеробщик с полчаса не мог пристроить мое пальто и шапку. Получив наконец вожделенный номерок, я вихрем понесся по мраморным лестницам и красным коврам, мимо портретов и статуй в нишах. В спину мне летели возмущенные восклицания.
В зал я вошел прямо на середине чьего-то доклада. Двадцать пар глаз одновременно впились в меня. Моя фамилия вместе с тихими приветствиями обогнула стол; шепотки затихли, только когда я сел. Я оглядел выступавшего – докладчиком был некий Рон Джонсон, его переводчиком – Найджел. При всей своей легкомысленности на совещания Найджел не опаздывал и одет был вполне прилично. В узком темном костюме он казался выше, при переводе держался по левую руку от докладчика, подстраивал голос и интонации так, чтоб не перетягивать внимание на себя. В КИМО нас учили, что таким и должен быть образцовый переводчик.
Попыток уловить суть доклада я не предпринимал. Мне хотелось пообедать и вернуться в постель. Опустив голову на руку, я считал колонны в зале, потом желобки на колоннах. Ерзал, старался усесться поудобнее, задевал под столом чьи-то ноги, извинялся вполголоса и к финалу заседания уже откровенно зевал, прикрывая рот рукавом пиджака. В конце концов от моего неловкого движения с лацкана сорвалась капитанская брошь и звонко стукнулась об пол. До конца совещания я гипнотизировал вещицу, сопротивляясь шальной мысли нырнуть под стол и поднять ее.
Когда, к моему облегчению, все закончилось, я пробрался сквозь беседующую публику к Найджелу, который смачивал пересохшее горло водой из высокого стакана, и поинтересовался, что я пропустил. Найджел поднял бровь, достал платок и вытер губы. Продемонстрировав таким образом недовольство моей рассеянностью, он принялся рассказывать:
– Что ж, ты сам видишь: кроме Капитанов, сегодня тут масоны, катары и Пауки. Начали с протестов по делу Мартен – оказывается, к беспорядкам присоединились дочери многих высокопоставленных людей. Даже сестра Элиота. Паукам поставили на вид излишнее рвение и просили быть осмотрительнее с арестами и обысками. Говорили и о грядущем форуме, но без подробностей. Через два часа встреча в Ledoyen, помнишь?
– Хм. А над чем смеялись под конец?
– Так над тобой. – Губы Найджела изогнулись в ухмылке.
– Шутишь?
– Ничуть. Над тем, как ты везде опаздываешь.
На этих словах сердце мое замерло. В зале не было часов, и мне пришлось обратиться к Найджелу, чтобы узнать время. Всю неделю я честно держал в голове, что сегодня, двадцать шестого февраля, в шесть пополудни мне нужно сопроводить Валентина в Восьмой штаб жандармерии, но в итоге это все-таки вылетело из моей головы – с теми же легкостью и быстротой, с какими теперь я вылетел из здания министерства. Дорога заняла пятнадцать минут.
