Угрюмый черный фасад каменного здания поблескивал узкими, как бойницы, окнами из-под тяжелых черепичных век. У подъезда шумела толпа, среди пальто обычных горожан мелькали фуражки и черные шинели жандармов. Кто-то произнес мою фамилию. Я проскользнул через сумрачный коридор в тускло освещенный зал, где у пустующей администраторской стойки, обнесенной по периметру полукруглым стеклом, светлело серое пальто Валентина. Он был хмур и держал руки в карманах. Когда я подошел и улыбнулся, он едва кивнул, смерив меня холодным сердитым взглядом.
– Наконец-то, – буркнул он по-русски.
Русский у него звучал резче, циничнее французского. На французском Валентин всегда выражался изящно, даже скандал начинал со слова pardon. Вскоре я понял причину его раздражения: администратора все не было, а проходящие мимо жандармы отнюдь не горели желанием нам помогать. На вопрос, как пройти к инспектору, они только пожимали плечами, окидывая Валентина с ног до головы взглядом, так и говорящим: «Ну и на кой черт эта птичка к нам залетела?»
На самом деле я тоже задавался этим вопросом: мне так и не объяснили, зачем я здесь. Келси попросил меня сопроводить Валентина, чтобы помочь с бумагами, однако среди Капитанов я был последним, к кому стали бы обращаться за любой помощью в делах. Все мы знали, хоть и не произносили вслух, что Валентин попросту боится появляться один в общественных местах. Обсуждать это с ним самим было бесполезно – он только тяжело вздыхал, отведя взгляд. Потому я лишний раз ничего не спрашивал, да и вообще часто избегал его, тем более в феврале, когда он становился особенно угрюмым и раздражительным. Сейчас застывшую на его бледном лице досаду считал бы даже слепой, и презрительные взгляды жандармов ситуацию не улучшали. Мимо как раз прошли еще несколько, и один из них – случайно или нет – задел плечом Валентина, на что тот озлобленно обернулся и что-то процедил на французском.
– Чертов мужлан, – возмутился я по-русски, но Валентин лишь покосился на меня и облокотился на стойку. Лоб его прорезала глубокая вертикальная морщина.
В этот момент из дальней двери вышел статный рыжебородый жандарм и вопросительно уставился на нас. Валентин бесстрастно сообщил, что у него назначена встреча с инспектором Левантом.
– Боюсь, мсье Грант, он не примет вас, – сказал жандарм, представившийся как мсье Дион. – Он сейчас не в Париже.
– Вы уверены? Мы договаривались на сегодняшнее число, двадцать шестое февраля. В шесть часов.
– Ничем не могу помочь, мсье.
– По крайней мере, сказать, когда он будет, вы можете?
– Возможно, завтра.
Валентин приподнял брови и набрал воздуха, чтобы заговорить, но передумал и устало прикрыл глаза.
Мы последовали сквозь фойе, гудящее от голосов, под насмешливыми взглядами жандармов. На секунду я потерял Валентина из виду, но снова столкнулся с ним у выхода.
– Что думаешь делать? – спросил я его в дверях.
– Ждать, что еще, – раздраженно ответил он.
Двери открылись, и с улицы дохнуло холодом. Мы с Валентином одновременно поежились: промозглый ветер раздул полы наших пальто – нужно было застегнуться. Я потянул Валентина за рукав в сторону, к перилам.
– Псина черная, – прозвучало рядом по-русски.
Мы оба вздрогнули и обернулись на голос. Рядом стоял низкорослый человек средних лет в черной шинели и такого же цвета костюме. На голове его сидел котелок. Внимание привлекало левое ухо – помятое, будто оцарапанное пулей. Лицо было смуглым, глаза – тусклыми. На редкость невзрачный малый, однако вид его отчего-то вызвал у меня тревогу.
– Что, простите?
– У вас спина черная, – повторил он плоским сухим голосом и пошел прочь, опираясь на трость.
Мы переглянулись. Бледное лицо Валентина исказилось, точно он сдерживал слезы. Он повернулся к двери, и на его светло-сером пальто я увидел широкую черную полосу – от ворота почти донизу. Я дотронулся до нее. Это была густая маслянистая жидкость с резким запахом.
Я не понимал, что за вещество так основательно въелось в дорогое серое сукно. Но еще меньше я понимал, как мог Валентин не заметить, что его облили этой сомнительной субстанцией.
– Вроде бы кто-то толкнул меня, но ведь со спины… Там было слишком много народу, – только и пробормотал он.
В феврале Валентин всегда становился рассеян и угрюм. Нельзя сказать, что в остальные месяцы он был душкой, но пасмурный, бессолнечный месяц гибели его семьи он переживал особенно тяжело. Замыкался в себе, простужался, переставал спать, есть и принимать лекарства. Щеки у него западали и зарастали щетиной. Если его удавалось вытащить в ресторан, он смотрел на меня долгим, скорбным взглядом покрасневших заплаканных глаз. Еда тем временем остывала: привыкший к голоду, его организм уже не желал принимать ее.
