Слыша с самого детства разные языки, Валентин быстро схватывал и с тех пор одинаково хорошо изъяснялся на каждом из них. Тогда же стало ясно, что он не только восприимчив к языкам, но и обладает уникальной памятью. В поездках он запоминал совершенно все, вплоть до того, что они ели на обед всей большой семьей и сколько это стоило. В пять-шесть лет он начал выразительно описывать в дневниках семейные путешествия, мешая в повествовании три языка, но чаще используя русский. Словно сам бог велел ему пойти по стезе журналиста-международника.
Родители поддерживали развитие этого особого таланта – хвалили, ставили в пример. По наставлению мамы половину дня маленького Валентина занимали уроки с лучшими гувернерами. В четыре пополудни его забирал отец и брал с собой в посольства, салоны и закрытые кружки, где обсуждались вопросы политической и социальной жизни России. Эти визиты формировали критический взгляд, все сильнее убеждая мальчика, что лучше там, где нас нет.
Грант-старший на арену общественной жизни не выходил, по всем канонам тайных обществ лишь дергая за ниточки из-за кулис. Он спонсировал тайные союзы, советовал сыну запрещенную литературу, предлагал идеи разгромных расследований.
– Я согласен с Валентином в том, что гибель его родителей не была случайностью. Он говорил, что в ту самую ночь заметил в коридоре их дома в Версале постороннего человека, но полиция сочла это игрой детского воображения. К тому же Валентин помнит, что весь предшествующий этому год его отец словно чего-то боялся: не выходил на улицу после захода солнца, запирал на ночь окна и двери, наглухо закрывал шторы. Однажды он подарил Валентину компас и наказал: «Это компас нового образца. Если вдруг что-то случится – жми».
Оказалось, новые компасы Капитанов могли подавать сигнал бедствия. В них был встроен специальный механизм, который при активации передавал высокочастотный сигнал, составленный на азбуке Морзе. Для всех, кто фиксировал его на радиотелеграфных приемниках, он не значил ровным счетом ничего. Однако Капитаны в Морском министерстве, имеющие доступ к радиотелеграфным устройствам, считывали его как сигнал бедствия. При дешифровке они узнавали, кому принадлежит этот компас, то есть кого надо искать, а по карте радиоприемников – ближайший к компасу передатчик, а значит, и примерное направление и местность поиска. Тогда у меня и сложился пазл: именно этот сигнал и подал Освальд у павильона «Око», активировав компас Элиота и призвав тем самым отряд быстрого реагирования Лиги.
– Как-то раз, незадолго для поступления в КИМО, Валентин сказал мне: «Если бы этот компас придумали чуть раньше и сделали бы такие не только для нас, но и для наших родителей, может, они смогли бы спастись». Тогда, спустя десять лет, эта боль еще не покинула его, как не покинула и сейчас, спустя двадцать лет, – и не покинет, скорее всего, никогда. Как только он наконец осознал, что произошло, – за день до похорон, – от шока он перестал говорить. Он не плакал, не кричал – просто онемел. Мог подолгу сидеть где-нибудь, как часть декора, и смотреть прямо перед собой. На редкие вопросы отвечал жестами или записками, и то лишь близким друзьям.
Единственный человек, которому удавалось вытягивать из Валентина тихие слова, был дедушка Найджела. Он же, на правах Гранд-адмирала, договорился о поступлении Валентина в парижский филиал КИМО и оплачивал его обучение первые два года.
