Спустя несколько минут Найджел уже рассказывал мне о Валентине. К моему удивлению, Валентин был всего четырьмя годами меня старше – ему было 29 лет, хотя по его лицу я предполагала как минимум возраст Христа. Родился он 9 сентября – конечно, мужчина-Дева – в Российской империи, где-то под Санкт-Петербургом. Я попросила Найджела уточнить название этого места.
– Не думаю, что название тебе что-то даст. – Винсента присела на фортепианную банкетку. – Но на французский переводится как village des tsars[5].
– А как оно пишется по-русски? Для аутентичности было бы здорово написать русское название. Или «село царей» – это фигура речи?
– Нет, это императорская резиденция. Как Версаль, – пояснила Винни. – Может, в статье так и написать – «русский Версаль»? Чтобы было понятно.
Она хотела что-то добавить, но Освальд и Алексис зашипели друг на друга на диване. Винсента со вздохом отправилась их разнимать. Я послушно записала ее идею, однако это скорее добавило вопросов, чем разрешило их.
Валентин принадлежал к одной из тех капитанских семей, которые Найджел назвал «междинастийными». В роду французских Грантов было много видных политиков и судей, а фамилия Сириных представляла богатейший княжеский род Российской империи, приближенный ко двору, – отсюда и ключ к разгадке места его рождения. Многие русские генералы, тайные советники и министры носили фамилию Сирин.
– Все домыслы о якобы низком происхождении Валентина не выдерживают проверки фактами, которые попросту не афишируются.
– Но почему? То, что Валентин скрывает свое происхождение, должно иметь вескую причину. У вас есть предположения?
– Думаю, то, что после смерти родителей Валентин не получил наследства, его подкосило. Заставило чувствовать себя лишним – ну, или что-то такое.
– А почему он ничего не получил? Разве он не прямой и единственный наследник?
– Все верно, но все эти дома, квартиры, конюшни, картины и членство в различных клубах распределились между алчными родственниками. По обнародованному завещанию. Родители ничего ему не оставили.
– Ничего не оставили? Вы, должно быть, шутите?
– Валентин считает, что их убили, а завещание подделали. Мой дед – тогдашний президент Лиги – распорядился, чтобы Валу помогли финансово.
– Вопрос не по теме, но что значит «президент Лиги Компаса»? Келси сказал, что Элиот – сын президента. Теперь вы говорите, что ваш дедушка был президентом. Это глава общества?
– Да, президент клуба. Мы называем его Гранд-адмирал. Его советники имеют титулы Адмирала и Вице-адмирала, эти должности сейчас занимают отец Келси и отец Винсенты.
Пока я записывала «Гранд-адмирал» и набрасывала примерную схему иерархии Лиги Компаса, Найджел объяснял, что у их поколения Гранд-адмирал – это Ос, у отцов – Артур Ричмонд, а у их отцов – его дедушка Шарль Андре Жозеф Мари де Голль, но я с ноткой вины в голосе перебила его, предложив вернуться на прежний курс.
– Как же тогда Валентин посещал родовое поместье под Парижем в годовщину смерти родителей, если не владеет им?
– Это логичный вопрос, но на него есть логичный ответ. – Найджел щелкнул пальцами. – Об этом тоже позаботился мой дед. Он сделал так, чтобы квартира в Петербурге и поместье в Версале были возвращены Валентину.
– Расскажите, что это за поместье в Версале? Вы же имеете в виду, в «русском Версале»? – Я предположила, что речь о том самом доме в России, в котором Валентин родился.
– Нет-нет. В настоящем Версале. Ну, здесь. Рядом с версальской церковью Нотр-Дам.
Я усмехнулась, точно меня разыграли. Удивление лишило дара речи. Найджел это почувствовал и добавил:
– Валентин тяготится этим бесполезным богатством. Он предпочитает скромную жизнь, а от поместья и квартиры до сих пор не избавился только потому, что это память о родителях.
После этого Найджел рассказал немного о дружбе де Голлей и Грантов в кризисные времена – с 1880 по 1888 год, пока Валентин и Шарль, брат Найджела, не поступили в парижский филиал КИМО. Там Валентин учился на кафедре международной журналистики, затем продолжил обучение на кафедре философии и политологии. Он даже писал докторскую диссертацию, но, насколько я поняла, не защитился.
Факты биографии Валентина смешивались в неразборчивую массу, не составляли цельной картины. С каждым новым уточнением мои брови поднимались все выше и выше.
Как верно заметила Винни, газеты действительно показывали жизнь Валентина очень фрагментарно. Где-то тиражировалась ложная информация о его тюремном заключении в Сибири, где-то – об участии в студенческих кружках.
– Он присоединился к студенческой демонстрации в Петербурге, – пояснил Освальд. – Собравшиеся требовали предоставить университетам независимость. Это была мирная акция, так что речь не о радикальном движении, а о полицейском беспределе. Но сильнее всего Валентина интересовал еврейский вопрос. Как и в случае с его работой над делом Дрейфуса, он всегда был в центре событий: ездил на места, брал интервью, записывал свидетельства очевидцев.
Винсента подхватила с особым воодушевлением:
