– А потом, Софи, он выходил на первую полосу с абсолютно разгромным репортажем. Его тексты обличали не только изъяны органов самоуправления, но и неприкрытую юдофобию царской власти. Валентин продолжал бесстрашно писать об этом, сталкиваясь с критикой даже единомышленников.
– А что насчет запретов и обысков? Это тоже выдумки?
– Запретили ему, насколько я помню, только одну вещь – посещать сиротский дом имени Рудольфа Штейнера, – сказала Винсента. – Валентин два года своей командировки в Петербурге посвятил работе с сиротами.
– Он работал в таком учреждении… потому что видел в них себя? Как вы думаете?
– Не думаю, что из-за этого, – произнес Освальд, и, судя по его нахмуренному лицу, в этот раз он был серьезен. – И, пожалуйста, ни в коем случае не называйте Валентина сиротой в статье.
– Почему? – Я обомлела. – Он ведь… ну… у него ведь нет…
Винсента закивала:
– Да, Софи, Ос прав. Валентин считает, что сироты – это дети, от которых отказались родители. А от него никто не отказывался – его родителей у него отобрали. В любом случае все эти ребятишки так и тянулись к Валентину: подростки считали его старшим братом, а те, кто помладше, называли папой.
Работая в сиротском доме, он продолжал публиковать репортажи, и на него донесли. Присылали письма с угрозами, которые затем сменились конвертами с обрывками одежды и прядями волос детей. Валентин тут же покинул приют. И вот… – Винсента затихла. – Просил меня или Освальда иногда ездить в Петербург и навещать этих малышей… Они восприняли его уход болезненно. Сказали, что он бросил их, как и все.
Лицо Освальда вновь помрачнело, и он тяжело вздохнул:
– Чтобы это опровергнуть, Валентин все равно приходил – под другими именами, в разных костюмах.
– Он даже побрился наголо, – добавила Винсента. – Фото из газеты примерно тех времен.
– Три года назад, да. Тогда он принес много игрушек, книг. Точно знал, что это будет в последний раз.
– По чьей-то команде туда нагрянула городская полиция. Ему грозили арестом, ссылаясь на нарушение предписания, хотя на самом деле просто хотели побольше денег.
– Все выглядит так, будто он кому-то перешел дорогу, – пробормотала я.
– Вполне возможно, – согласился Освальд. – Через неделю после этого Валентин был приглашен на семейную встречу, где праздновали день рождения императора. Он не поднял бокал за здоровье государя, и… к нему пришли с обыском. Все перерыли, изъяли несколько книг и рукописей.
– Его роман, – поправила Винсента.
– Точно. Так и не вернули.
Я уронила голову в ладони. На мгновение мне показалось, что ничего не получится. Чтобы собраться, я просмотрела свои заметки: прекрасная троица снабдила меня фактами, которые сплетались в паутину не хуже той, что вышла у проплаченной прессы, и почти на все было готово опровержение из первых уст. Непроясненными оставались только вопросы о французском гражданстве Валентина и его психологическом неблагополучии.
Иностранное гражданство теперь выглядело логичным объяснением столь пристального внимания полицейских органов на его родине. С ментальным состоянием было сложнее.
– После смерти родителей ему ставили ряд диагнозов: меланхолия, тревожность, неврастения, паранойя – обширная история болезни… Об этом лучше спросить Келси, – произнес Освальд. – Какое-то время он вообще не разговаривал, мы общались жестами. Но это всё последствия трагедии.
Вскоре все почувствовали усталость, и через полчаса мы попрощались. Винсента отправилась вниз проводить Найджела и Освальда, а я вышла в коридор – немного размяться после долгого сидения на месте. Под арочным сводом, между овальными портретами дам и господ в стиле прерафаэлитов тускло горели хрустальные канделябры с золотыми якорями. Вытянутый мраморный стол был уставлен разного рода статуэтками и шкатулками из золота, серебра, перламутра и драгоценных камней, названия которых мне даже не были известны. Из-за приоткрытой двери доносился веселый голос Келси. Я расслышала имя – Уильям Оллред.
– Прости, разве вы с ним знакомы? – с подозрением в голосе спросил Элиот.
– Дорогой, не одни Ричмонды могут похвастаться связями. Мы тоже не последние люди, – был ответ Келси.
– Я не сомневаюсь, Келси, и поинтересовался не ради самоутверждения. Просто Оллред – гражданин твоей страны. Он не сможет здесь быть адвокатом Валентина.
За этой репликой последовала яростная английская речь, которую мне было сложно разобрать. Возможно, дело было в американском акценте, но казалось, будто Элиот артикулирует лучше – практически каждое его слово, в отличие от тех, что произносил Келси, было ясно, несмотря на глухой, почти обессиленный тон.
– Напомню, Келси, Оллред отошел от дел. Недавно папа видел его в Сен-Морице со всей семьей, включая внуков.
Повисла недоуменная пауза. Я представила, как Келси смотрит на Элиота и хлопает глазами.
– Да, именно оттуда я его и вызвал, – по-французски сказал он.
– Тогда я еще больше не понимаю тебя, – пробормотал Элиот.
