На молчаливый вопрос Винсенты мсье Тиме только мотнул головой и с нескрываемым высокомерием велел мне уйти наверх. Винни заявила ему, что я много сделала для Лиги и у нее нет от меня секретов. Я уставилась на нее во все глаза. Как в театре, где-то наверху нам подыграл сквозняк – хлопок двери отозвался протяжным неловким эхом по всей полукруглой зале.
– Тогда зачем стоите? Садитесь, – проворчал он.
В замешательстве мы опустились в кресла. Освальд и Найджел, свесив головы, сидели напротив мсье Тиме. На стеклянном столике между нами стоял красный резной поднос, на нем курился горячим паром чайник китайского чая гуанси, сладко пахло от блюда с бананами, малиной и медом. Однако слова мсье Тиме были далеко не усладой для ушей.
– Мы с вашими отцами были очень озадачены произошедшим с Валентином. Есть предположение, что это не последняя выходка Пауков, а возможно, не только их – есть риск, что они работают с другими обществами.
– Но мы же ведь все относительно мирно расположены друг к другу? – проговорила Винсента.
– Теперь уже не мирно, – перевел на нее взгляд отец. – Есть информация, что в Парижском лицее при КИМО лицеисток, в основном дочерей членов Лиги, доводят до отчисления или – еще хуже – до самоубийства, а в Московском филиале КИМО явно планируют покушение на одну из студенток – Веру Шторм.
– Веру? – удивилась Винсента. – Ту самую Веру, которая живет напротив нас?
Ее отец кивнул. Он продолжил рассказывать, что между закрытыми клубами и тайными обществами сейчас очень напряженные отношения и что это уже не просто расстановка сил, а игра на выбывание. В какой-то момент он перешел на русский, и я перестала его понимать. Мы с Найджелом переглянулись: не очень-то это было вежливо, – и Винсента попросила отца перейти на французский или хотя бы на английский. Мсье Тиме ответил холодным взглядом и многозначительной паузой. Лицо Найджела озарилось надеждой, но Тиме только брезгливо скривил губы и продолжил на русском.
Найджел сцепил руки в замок. Его вытянутое лицо почти сравнялось по цвету с волосами, а Винсента говорила мне, что бледнеет он, когда очень зол. Я знала, что отец Винсенты недолюбливает Найджела. Первое время он это скрывал, но напряжение становилось все сильнее. Кузены Винсенты тоже не одобряли ее выбор. Герман высмеивал Найджела за то, что тот выбрал после лицея сразу вступить в Лигу и служить переводчиком, а не учиться в КИМО. Лев донимал Винни вопросами: «Где цветы? Конфеты? Украшения? А платье он тебе хоть одно купил?» В каждом письме он спрашивал, почему Найджел до сих пор не сводил ее в какой-то модный ресторан. Рассматривая их совместные фотокарточки за столом, Тео выдавал глумливые комментарии.
«Правильно папа говорил: по характеру Винсенту с мужской частью нашей семьи объединяет невидимый кадык!» – восклицал Герман, и вся семья заливалась смехом. Грозный стук кулака по столешнице прекращал их снисходительный хохот. «Просто перестань видеться с ним, и все», – сурово цедил отец.
Винсента все это терпела молча. Не перечила, не защищалась, просто позже у себя в комнате тряслась от слез. Потом открывала глаза, и в них пылал гнев, способный не просто выжечь сердца насмешников, но даже город спалить дотла. И только ласковое слово Найджела способно было потушить этот разрушительный огонь. Суровое лицо богини, исполненное отчаяния и боли, светлело, и на ее месте возникала прежняя Винни, которая румянилась и просила Найджела помочь ей открыть футляр с тушью. Тот безропотно отворачивал тугую крышку и передавал ей футляр, а она смущенно благодарила: «Ну что бы я без тебя делала?»
«Наверное, сидела и плакала бы» – Он шутливо целовал ее в макушку, а она укладывала голову ему на плечо. Нежность тушила пламя гнева. Ее семью это едва ли волновало. Она рассказывала это только мне. Как Найджел катал ее на велосипеде, покупал сладости, игрушки, журнальчики и срывался к ней в любой момент, когда она звала. В дождь шел по улице в одной сорочке и жилете, укрывая ее своим пальто. Довольствовался тарелкой дешевого супа, чтоб заказать ей любимое блюдо. Дежурил у постели, когда ее сразила простуда, неусыпно заботился о ее настроении и здоровье. Он ладил со всем в доме: трубами, дверями, люстрами. В их первую встречу он собственноручно починил кран в ее ванной. Довольный, он смахнул со лба прилипшую прядь – рукава закатаны по локоть, пальцы перепачканы. Между бровей блестели капли пота, волосы у висков закудрявились, распахнутый ворот открывал стройную шею и ключицы. Эта картина, говорила потом Винни, тронула ее сердце. Ее умиление и смущение переросли в симпатию, а затем – в привязанность и любовь.
Однако семья хотела для Винни другого – повыше, покрасивее, побогаче. Кого-то, кто вызовет водопроводчика, а не запачкает руки. Кого-то вроде Элиота, Освальда, Келси. Перед ними они пресмыкались, а перед кем-то вроде Найджела можно было не заморачиваться даже элементарными приличиями. По их мнению, он в жизни Винсенты был просто ошибкой. Форс-мажором.
