Другое фото было сделано недавно, в день рождения Элиота, в замке Шамбор. По высокой фигуре струилось невесомое бордовое платье. Податливая ткань мерцала на плавных изгибах. Шею удлиняла высокая прическа. В сравнении с детским портретом щеки выглядели впалыми, и глаза из-за этого увеличились, как будто потемнели. Скрестив на груди руки, она закрывала пальцами губы. С женственностью к ней пришла грусть. Закрытая поза и потухший взгляд, как из-под толщи воды… Я подумала с грустью: «И ты за бортом, моя милая подруга».
– «Человек за бортом». Это ведь ты подал идею названия? – спросил Валентин.
– Да я говорю тебе, нет, – повторил я уже в третий раз.
Я пришел к нему на следующий день после того, как узнал, что мы едем в Москву. Казалось, я единственный радовался возвращению домой.
Найджел негодовал из-за того, что едет в страну, языка которой совершенно не знает, и из-за необходимости непосредственно контактировать с Оскаром Тиме, который его ненавидит. А Винсента видела в этом злой умысел отца, желание поссорить их с Найджелом, проучить его или наказать ее. Перед тем как уйти после срыва Винни, мы с Софи договорились, что она расскажет эту внезапную новость Элиоту, а я – Валентину и Келси.
Точно чувствуя, что найду их вместе, я направился сперва к Валентину. Келси, в фиолетовом бархатном костюме и белой сорочке, раскрытой на груди, вальяжно сидел в кресле у письменного стола. На шее у него переливалось крупное золотое ожерелье, поблескивали цепочки и кулончики, на пальцах красовалась вся коллекция перстней, будто он собирался отсюда прямиком на свой показ.
Валентин, в вязаном синем свитере поверх белой рубашки, сидел напротив и читал газеты. О том, что он пережил, напоминал только лиловый синяк у виска. Он, собственно, и вел себя так, будто ничего не произошло: спокойно встал, налил мне чаю с молоком, выслушал новости и пожал плечами. Мол, раз Тиме и Ричмонд в курсе, значит, надо смириться с судьбой. Кстати, говоря о судьбе – Валентин заметил: название статьи любопытно совпало с заглавием его изъятого романа. Речь в нем шла об
Я помнил отчетливо, как три года назад к Валентину на Большую Морскую нагрянула сыскная полиция. Слуги испуганно попрятались, только камердинер Михаил вместе с нами переходил из комнаты в комнату. Валентин снисходительным взглядом скользил по жандармским фуражкам, вежливо открывал шкафы и показывал свои рукописи. Помню, как тучный инспектор полиции пробормотал с искренним сожалением: «Осторожнее, Валентин Валентинович, таким манером ведь не поленятся найти у вас что-нибудь запрещенное». На предъявленный французский паспорт Валентин оскалился: «Ничего запрещенного, кроме моего мнения, у меня нет».
– …Что ж, тогда снимаю шляпу. Это прямо какая-то магия, – проговорил нынешний Валентин, снова раскрывая газету. – Что совпадение названий, что сам факт наличия на первой полосе L’Aurore статьи, написанной женщиной. Удивлен, что они не настояли на мужском псевдониме.
– Элиот заплатил, наверное, – разглядывая свои ногти, бросил Келси.
– А они вместе, я правильно понимаю? – взглянул на него Валентин.
– Правильно понимаешь.
– И уже наверняка едва ли не поженились?
– Да, оказывается, все может быть просто у людей.
– Осуждаю, – усмехнулся Валентин.
– Что осуждаешь? – не понял я. – Незапланированную влюбленность?
– Да, Вал, пора бы обустроить свою личную жизнь, – саркастично проговорил Келси и рассмеялся.
– Иди к черту. – Валентин поморщился.
– Нет, а если серьезно? – спросил я.
Он посмотрел на меня со снисходительностью старшего:
– Моя проблема в том, что при планировании своей личной жизни я слишком полагаюсь на Апокалипсис, – сказал и снова уткнулся в газету.
Повисла неловкая пауза, которая не смущала Келси, тоже погрузившегося в чтение, но очень угнетала меня. Я решил сменить тему:
– В целом тебе ведь понравилась статья?
Валентин отложил газету, прищурился и надменно хмыкнул.
– Ну, если не брать во внимание то, что вы вывалили на всеобщее обозрение мое происхождение, которого я не хотел раскрывать, и рассматривать текст только с точки зрения публицистики… В нем много пафосной риторики, не подкрепленной ничем, кроме эмоций, и прослеживаются претензия Софи на знание истины и желание, чтобы с ней все соглашались. Эта заведомо скользкая дорожка, по моему скромному мнению, журналисту совсем не подходит. Если бы я преподавал в КИМО на факультете журналистики, я бы утверждал: «Если вам хочется, чтобы все соглашались с вашими словами, – пишите учебники». Это все, что я могу сказать. Помимо «спасибо», конечно же.
Я поморгал.
– Валентин, поздравляю, теперь ты – совсем как тот твой противный преподаватель. Какой ужас.
Он закатил глаза.
