— Возможно, — проговорил он. — В конце концов, наше представление о структуре пространства и времени действительно очень расплывчато. Там хватает вопросов, на которые мы не знаем ответа, не так ли? Те же черные дыры. Некоторые ученые подозревают, что это именно те «разрывы», которые вы упомянули. Если так, то это может помочь в объяснении многих действительно загадочных явлений: беспричинные события, подобные совпадениям у Кестлера, начинают обретать смысл, если удастся отбросить представление, что во временном потоке причины предшествуют следствиям. Конечно, это также сможет объяснить экстрасенсорное восприятие. Почему мы обнаруживаем «два разума с одной мыслью»? Просто потому, что разумы не привязаны к здешнему времени и пространству.
Мы еще немного поговорили. Теория в целом звучала трудно для понимания, но я чувствовал, что могу постичь ее интуитивно:
— Мне лучше начать проверку фактов в этом месте, — сказал я, собираясь уходить. — Кстати, пока я не найду им подтверждение, ни слова Беддоузу, хорошо?
О нашем эксперименте с животными мы Беддоузу тоже не собирались подробно рассказывать, по крайней мере пока не будет завершен второй цикл испытаний. Но однажды, когда мы осуществили его только наполовину, самодовольство Беддоуза нарушило даже обычный запас спокойствия Смита.
Разговор начался довольно невинно, и тут Коркоран упомянул Ури Геллера.110
— Ури Геллер? — спросил Беддоуз. — А, вы имеете в виду израильского десантника.
Коркоран поинтересовался, подразумевается ли здесь шутка.
— Нисколько. Кажется, он был десантником. Удивительно. Не понимаю, как он это делал.
Смит улыбнулся, показав зубы.
— Очень забавно. Подразумевается, что вы вполне понимаете, как ему удалось во время одного телевизионного выступления заставить стоящие часы тикать по всей Британии.
— У меня есть мысль, да. Согласно одному новозеландскому исследованию, если поиграть со стоящими часами, они, скорее всего, начнут тикать. Собственно говоря, есть где-то сорок процентов вероятности, что продолжат тикать они несколько дней. Нет, меня поражают как раз прыжки с парашютом.
Коркоран подмигнул мне.
— Возможно, у доктора Беддоуза есть экстрасенсорное представление, как Ури делает то, что он делает с ложками. Может быть, нам стоит изучить доктора Беддоуза?
Беддоуз попытался изобразить голос Ури Геллера.
— Вы хотите, чтобы я стал предметом обсуждения? Я? Но говорю вам, я не знаю, откуда беру эту силу. Быть может, от Бога. Или от своего агента.
Не засмеялся никто, кроме Беддоуза.
— Почему бы вам однажды не рассказать, во что вы верите? — спросил я. — Если верите во что-нибудь.
— В мысленное общение, — сказал он. — Думаю, это вполне возможно. Конечно, как фокус. Кто-то производит положенные гримасы, звуки и жесты, но не всегда бывает понят.
— Смейтесь, пока можете, Беддоуз, — промолвил Смит и рассказал ему про наш первый цикл экспериментов.
— Ариадна? — спросил Беддоуз. — О да, понимаю. Ведет их через лабиринт. Очень хорошо.
Смит поморщился.
— Думаю, вам придется признать, что и наши результаты смотрятся неплохо. Я немного поработал с ними и считаю, что мы можем исключить случайность. Вероятность случайного совпадения — один шанс против четырехсот с лишним тысяч.
Беддоуз еще сильнее осыпал ковер пеплом.
— Согласен. Такой возможности быть не может.
Коркоран выглядел раздраженным.
— Произнесите это для меня по буквам, а?
— С удовольствием. Если я слышу о крысе, которой нужно четырнадцать секунд, чтобы пробежать лабиринт, но она делает это всего за восемь секунд, я сразу же предполагаю, что эта крыса имеет некоторый опыт лабиринтов. Была ли исключена такая возможность?
— Абсолютно, — сказал Смит.
Коркоран вскочил, опрокинув свой стакан.
— Вы двое можете, если хотите, сидеть здесь и слушать завуалированные обвинения в мошенничестве, — сказал он. — С меня достаточно. Выпустите меня отсюда.
Мошенничество? Тогда я подумал, что Коркоран просто слишком живо отреагировал на глупый вопрос Беддоуза. Потом узнал, что бедняга «Горький» уже сходил с ума.
* * *
Мы завершили вторую серию экспериментов, вновь успешно. Коркоран был странно молчалив и подавлен. Большую часть времени он проводил за чертежной доской, составляя планы все новых лабиринтов — в куда большем количестве, чем мы когда-либо могли использовать. Он мог неистово трудиться по нескольку дней, а затем внезапно отбросить ручку и хлопнуть дверью, бросив пару слов насчет прогулки. И не возвращался часами.
Мы со Смитом не могли этого объяснить.
— Думаю, Беддоуз поверг его в депрессию, — сказал я, — принижая нашу работу. Коркоран много трудился.
