– Да уж, тебя обманешь!.. Слушай дальше. – Похоже было, что присутствие всех остальных она просто игнорировала. – Во время войны немцы привозили в клинику военнопленных солдат, Вагнер называл их «кроликами». С ними проводили опыты, потом отвозили куда-то. Я не знаю. Всё делалось скрытно. Я лишь присутствовала на операциях. После того, как ушли немцы, Вагнер в госпитале выбирал солдат, тяжело раненных в голову. Сначала он их лечил, потом вживлял им в мозг микросхемы, но что-то не получалось. У раненых начинались сильные головные боли. Тогда их усыпляли, а потом Зеленцов вывозил их на автомобиле клиники, убивал по дороге и где-то в лесу хоронил.
При этих словах мужчины буквально застыли, пораженные такой сермяжной правдой. Некоторое время в комнате слышалось только тяжелое сопение Моршанского.
Дубовик опустил голову и потёр лоб пальцами, застыв так на некоторое время. Чувствовалось, что ему трудно было сохранять спокойствие.
– Откуда в клинике появился Зеленцов? – глухо спросил он.
– Его привел Мелюков. Вагнер знал, что тот совершил преступление, этим и шантажировал этого партийца.
– Кто привозил вам письма и посылки от Вагнера?
– Я не знаю этого человека. Он называл себя просто Лео. Приходил, отдавал и уходил. Мне о нем вообще ничего не известно. Вагнер никогда ни о чем мне не говорил. А мне это и не надо было. Меньше знаешь…
– Как попал к Вагнеру Берсенев? Ведь он тоже принимал активное участие в экспериментах?
– Насколько мне было известно из разговоров мужчин, Вагнер просто купил его. – Пескова, говоря это, напряглась. Дубовик сразу ухватился за это:
– Ассистентов, которых привозил с собой Берсенев, тоже покупали? Или отдавали на откуп Зеленцову?
– Я устала… – Пескова действительно стала вдруг похожа на сдутый мяч: ещё больше сморщилась, лицо посерело.
Дубовик с некоторым облегчением согласился сделать перерыв.
Дружно отправились в соседнее кафе ужинать. По дороге к ним присоединился Лагутин.
Во время трапезы Дубовик постоянно ловил на себе вопросительные взгляды то Калошина, то Ерохина. Он же только хитро улыбался, прекрасно понимая, как тем не терпится задать подполковнику волнующие их вопросы.
После ужина Лагутин пригласил всех к себе в кабинет. Моршанский тут же засопел на диване, прикрыв глаза. Доронин тоже, после бессонной ночи, проведенной в подъезде чужого дома, едва сдерживал зевоту. Но, тем не менее, внимательно слушал разговор сидящих за столом.
– Андрей Ефимович, ну, уж теперь-то, может быть, наконец, расскажешь, как ты узнал про Кураева? – нетерпеливо спросил Калошин. – Его ведь не было в списке.
Дубовик улыбнулся:
– Я вспомнил, что Ерохин говорил о враче-терапевте, который постоянно приходил в подъезд, где жила Ильченко. Узнал его фамилию. В Москве очень быстро определился с ним. В архиве института нашел его данные, всё совпало. Преподаватели также многое о нем рассказали. Кстати, он и в самодеятельном театре в институте играл. Правда, мать Кураева соседи описали, как монашку: она всегда одевалась в черное, ходила в платке, в очках. Тут уж я не смог провести никакой параллели с Песковой. Да и не считал её Лопухиной. Понимал, что необходимо будет узнать, кто она на самом деле. К сожалению, архивных данных об этой женщине не нашлось. Но теперь это уже не тайна!
– А что ты там про Варю бормотал, когда Пескова в тебя выстрелила? – поинтересовался Калошин, с прищуром глядя в глаза товарища.
– Ну, это, доложу я вам, мистика, никак не иначе! Я ведь явственно услышал её зов, и если бы не эти полшага вправо, разговаривал бы я сейчас не с вами, а с самим Создателем!.. Так-то!
– А вы у Вари, товарищ подполковник, спросите, интересно же! – сказал Доронин. – Мне бабушка нечто подобное рассказывала про себя и про деда. Просто почувствовала, что ему грозит опасность. Может быть, и с вами так же?
– Обязательно узнаю, – кивнул Дубовик, поглаживая ноющую раненую руку.
– А что за стихи вы там читали, уважаемый Андрей Ефимович? – не открывая глаз, сонно пробормотал Моршанский. – Довольно эксцентричный стиль допроса! Хотя, признаюсь, весьма плодотворный! Стихи-то чьи?
– Стихи-то? – в тон ему переспросил Дубовик. – Стихи-то Гёте, те, что Вагнер Песковой написал!
Моршанский оторвался от спинки дивана и открыл, наконец, глаза:
– И откуда такая уверенность, что она на них отреагирует?
– Плохо вы женщин знаете, Герман Борисович! Ещё хуже – наследниц дворянских фамилий. Девочки 19 и начала 20 века просто зачитывались Шиллером, Гёте, де Мюссе, Байроном…. Перечислять можно долго, но не это главное. Дело в том, что Пескова долгие годы жила с нелюбимым мужчиной, и письма Вагнера были для неё и откровением, и отдушиной. И читала она их не раз, а то письмо, где Вагнер посвятил ей стихи Гёте – затёрто до дыр! Так что, понять, какой будет реакция женщины на эти четыре строчки, совсем не сложно!
– Ну, реакция-то у Песковой была сногсшибательная. Я, было, подумал, что у неё с сердцем плохо станет! – покачал головой Калошин.
– И я испугался! – поддакнул Ерохин. – Пожилая женщина – и такой стресс!
