Когда мы ходили в гости и в комнате, где тяжелый воздух был сиз от табачного дыма, ты вначале внимательно слушала рассказ сидящего в трех шагах от тебя человека, а потом, около полуночи, на твоем лице постепенно проступало отсутствующее выражение, я любил тебя. Я любил и другое выражение твоего лица – растерянно-боязливое, когда после недели, проведенной в ленивом безделье, ты бросала взгляд в сторону приоткрытой дверцы шкафа, за которой виднелся страшный беспорядок; но среди блузок, зеленых свитеров и старых ночных рубашек, которые ты все никак не решалась выбросить, нужно было найти пояс, и ты нехотя начинала поиски. Я любил тебя, когда в детстве, вдруг решив стать художницей, ты сидела с Дедушкой за столом, училась рисовать дерево и не сердилась, а лишь смеялась в ответ на Дедушкины глупые придирки. Я любил тебя, когда ты растерянно смотрела на дверь долмуша, прихлопнувшую твое сиреневое пальто, так что кусочек полы остался снаружи, или на монетку в пять лир, которая только что была в твоей руке, но вдруг упала и вот уже изящно катится по тротуару, описывая безупречную дугу, прямо к канализационной решетке. Я любил тебя. Я любил тебя, когда солнечным апрельским днем ты выходила на наш маленький балкончик, обнаруживала, что повешенный утром платок еще не высох, и понимала, что солнце тебя обмануло, а потом печально прислушивалась к голосам ребятни с соседнего пустыря. Я любил тебя, когда ты пересказывала кому-то фильм, который мы смотрели с тобой вместе, и с ужасом понимал, насколько твои воспоминания о нем отличаются от того, что запомнил я. Я любил тебя, когда замечал, что ты, забившись в уголок, чтобы я не заметил, читаешь обильно иллюстрированную статью какого-то профессора о внутрисемейных и родственных браках и у тебя легонько подрагивает верхняя губа, как у героини Толстого. Я любил тебя, когда ты смотрела на себя в зеркале лифта как на кого-то другого и тут же вдруг начинала встревоженно что-то искать в своей сумочке. Я любил смотреть, как ты поспешно надеваешь туфли на каблуке, которые так долго ждали тебя (одна напоминает завалившийся набок парусник, другая – выгнувшую спину кошку), а потом, через несколько часов, вернувшись домой, ловким движением стряхиваешь их с ног, чтобы оставить в прежнем, асимметричном и пыльном одиночестве. Я любил тебя, когда ты задумчиво смотрела на пепельницу, переполненную окурками и спичками, уныло повесившими свои обгоревшие головки, и невозможно было понять, куда уносят тебя твои печальные мысли. Я любил тебя, когда мы шли по давным-давно знакомым улицам и они выглядели совершенно иначе, по-новому, словно солнце тем утром взошло на западе, – тебя любил, тебя, а не улицы. Зимним днем, когда неожиданный ветер с юга заставлял таять снег и прогонял со стамбульского небосвода грязные тучи, ты показывала мне силуэт Улудага[186], нарисовавшийся за антеннами, минаретами и островами, – но что мне Улудаг? Я любил тебя, зябко втянувшую голову в плечи. Я любил тебя, когда ты с жалостью смотрела на старую изможденную лошадь водовоза, влачащую тяжелую телегу с цинковыми баками; когда ты смеялась над теми, кто советует не подавать нищим, поскольку они, мол, на самом деле очень богаты; когда после киносеанса все медленно поднимались по лестницам, похожим на лабиринт, а ты находила самый короткий путь, выводила нас на улицу раньше всех, и на твоих губах появлялась счастливая улыбка. Я любил тебя, когда ты, оторвав очередной листок календаря, приближающий нас к смерти, серьезно и печально, словно некролог, зачитывала напечатанное внизу «меню дня»: мясо с горохом, рис, маринованные овощи, фруктовый компот. Я любил тебя, когда ты терпеливо учила меня, как нужно правильно открывать банку консервированных анчоусов «Картал», а потом проговаривала с выражением надпись на банке: «С почтением от производителя, месье Треллидиса». Я любил тебя, когда зимним утром замечал, что твое лицо такого же цвета, как бледно-серое городское небо, и мне становилось тревожно, словно в детстве, когда я видел, как ты безрассудно и весело перебегаешь оживленную дорогу в неположенном месте. Я любил тебя, когда ты внимательно и с легкой улыбкой разглядывала ворону, опустившуюся на край погребальных носилок во дворе мечети. Я любил тебя, когда ты, подражая голосам актеров из радиоспектаклей, изображала сцены ссор между твоими родителями. Я любил тебя, когда, осторожно взяв твою голову в свои руки, заглядывал в твои глаза и видел в них, к чему у нас с тобой все идет. Я любил тебя, когда замечал рядом с вазой твое кольцо и не мог понять, зачем ты его туда положила; любил, когда через несколько дней обнаруживал его на том же месте. Я любил тебя, когда под конец наших долгих любовных ласк, похожих на медленный полет сказочной птицы, вспоминал, что ты все-таки тоже привнесла в этот серьезный праздник несколько своих шуточек и придумок. Я любил тебя, когда ты показывала мне безупречной формы звезду на поперечном разрезе яблока. Я любил тебя, когда в полдень находил на своем письменном столе твой волос, невесть как туда попавший, и когда в переполненном автобусе с грустью замечал, до чего не похожи наши руки, вцепившиеся в поручень в окружении рук других пассажиров. Ты была дорога мне, как мое собственное тело и рвущаяся прочь душа. Я любил тебя, когда мы смотрели вслед поезду, идущему в неведомые края, и на твоем лице появлялось печальное и загадочное выражение – точно такое же, как в вечерний час, когда за окном с громкими криками метались, словно безумные, воро́ны и в доме вдруг выключали электричество. Темнота в квартире и свет на улице медленно менялись местами, я смотрел на твое загадочно-печальное лицо и любил тебя – безнадежно, горько, ревниво любил тебя.
