В тебе нашел я зеркало свое.
Уснув в среду вечером после двух суток без сна, Галип проснулся в четверг утром еще до рассвета. Впрочем, нельзя сказать, что он проснулся в полном смысле этого слова. Много позже, пытаясь заново осознать все, что с ним произошло и о чем он передумал, он вспомнит, что с четырех часов, когда встал, и до семи, когда вернулся в постель после утреннего азана, он находился в «чудесной сказочной стране между сном и бодрствованием», о которой так часто писал Джеляль.
Подобно многим людям, которые ложатся спать после долгого утомительного дня не у себя дома, а потом внезапно просыпаются, Галип не сразу понял, где, в какой квартире и в чьей постели он находится и как сюда попал, однако не стал напрягать память, чтобы все это вспомнить, предпочитая оставаться в чарующем недоумении.
Поэтому, обнаружив коробку, в которой Джеляль хранил принадлежности для переодеваний, на том же месте, где оставил ее, ложась спать, то есть рядом с письменным столом, Галип без всякого удивления стал еще раз перебирать уже знакомые вещи. В коробке лежали: шляпа-котелок и султанский тюрбан, кафтаны, трости, сапоги, шелковые рубашки с въевшимися пятнами, накладные бороды самых разных цветов и размеров, парики, карманные часы, пустые оправы для очков, серпуши[188], фески, шелковые кушаки, кинжалы, янычарские знаки различия, браслеты и еще великое множество всяких штуковин, которые можно приобрести в Бейоглу, в лавке знаменитого Эрол-бея, снабжающего костюмами и прочим реквизитом турецких режиссеров исторических фильмов. Словно пытаясь выудить из глубин памяти давным-давно забытое воспоминание, Галип попробовал представить Джеляля, разгуливающего в диковинных нарядах по ночному Бейоглу. Однако эти сцены, подобно голубоватым крышам, скромным улицам и призрачным людям, которые только что снились Галипу и еще не выветрились окончательно из сознания, казались ему пришедшими из «страны между сном и бодрствованием»: они были одновременно и таинственными, и будничными, не вполне понятными, но не то чтобы совсем непостижимыми. Во сне он расхаживал по кварталу, который находился одновременно в Дамаске, Стамбуле и у стены Карсской крепости, и очень легко, совсем не напрягаясь, находил дом, который искал, – словно простое слово в кроссворде из воскресного приложения.
Поскольку сон еще не выветрился у Галипа из головы, он ужасно обрадовался, увидев на столе тетрадь с записанными в ней адресами, словно столкнулся со знаком, оставленным некой искусной тайной силой, или обнаружил следы игривого Бога, предпочитающего прятаться, будто ребенок. Радуясь, что живет в этом мире, Галип с улыбкой на губах стал читать адреса и написанные напротив них предложения. Кто знает, сколько восторженных поклонников Джеляля по всей Анатолии и во всех уголках Стамбула ждали дня, когда прочитают одну из этих фраз в его колонке? Некоторые, может быть, уже и прочитали. Борясь с сонным туманом в голове, Галип попытался вспомнить, встречал ли раньше, много лет назад, эти предложения в статьях Джеляля. Некоторые ему точно не попадались, но зато он не раз слышал их от самого Джеляля, например: «Удивительное в чуде – это его обыкновенность, а обыкновенное становится обыкновенным благодаря заключенному в нем чуду». Были в тетради и сентенции, которых Галип не читал у Джеляля и не слышал от него, но которые все равно знал, как, например, суждение, изреченное два столетия назад Шейхом Галипом в рассказе о годах ученичества Хюсюн и Ашка: «Тайна есть шах, служи ей усердно».
Наконец, встречались в тетради фразы, которых Галип нигде не слышал и не читал – по крайней мере, не мог припомнить, – но они все равно казались ему знакомыми, как будто он натыкался на них в статьях Джеляля и в других местах. Например, вот такое предложение, призванное послужить знаком для Фахреттина Далкырана из Бешикташа: «В тот день свободы и светопреставления, когда многие мечтали до смерти забить своих учителей или, что проще, с наслаждением умертвить отцов, бей-эфенди нигде не было видно: будучи человеком достаточно благоразумным, чтобы понимать, что брат-близнец, встречи с которым он, тревожась и любопытствуя, ждал столько лет, может явиться к нему лишь в облике смерти, бей-эфенди уже давно укрылся в доме, местонахождение которого никто не знал». Кто был этот бей-эфенди?
Незадолго до рассвета Галип, повинуясь внутреннему голосу, включил телефон в розетку, умылся, утолил голод тем, что нашел в холодильнике, и вскоре после утреннего азана снова лег в кровать Джеляля. Еще не совсем уснув, пребывая в стране между сном и бодрствованием, он оказался вместе с Рюйей (оба они были детьми) в лодке на Босфоре. С ними не было ни мамы, ни тети, ни даже лодочника, и Галип чувствовал себя наедине с Рюйей как-то неуверенно.
