Прокурор Каверин: «В связи с чем Вы и Ваша дочь поминаете вашего сына и брата в день его рождения, а не в день смерти?»
Кузнецова растерялась: «Мы его поминаем и в день рождения, и в день смерти».
Прокурор: «Почему Вы запомнили, что это было именно 17 марта?»
Кузнецова: «Потому что мы с ней поссорились из-за этого. Она сказала: какая тебе разница — 14-го я пойду в церковь или 17-го?»
Прокурор: «Кто и в какой день ходил поминать Вашего сына в 2007 году?»
Вопрос показался жестоким даже судье, и она сняла его, как не относящийся к делу, но все последующие вопросы прокурора звучали с не меньшей изощренностью наследника заплечных дел мастеров.
Прокурор испытывает на прочность психическую стойкость свидетельницы: «Почему Вы сами не ходили поминать сына?»
Кузнецова беспомощно оглядывается: «Я никуда не хожу, я не могу ходить».
Прокурор: «14 марта что Вам лично помешало дойти до храма?»
Кузнецова повторяет: «Я не могу ходить, у меня артроз».
Каверин напирает: «Могли бы воспользоваться общественным транспортом».
Кузнецова оправдывается: «Я общественным транспортом не могу пользоваться, я туда не влезу».
Прокурор глумливо хмыкает: «А на такси почему не поехали?»
Кузнецова жалобно: «Я в храм по ступенькам не взберусь».
Прокурор, откровенно радуясь, что свидетельница попалась: «А как же Вы сюда добрались?»
Кузнецова спохватывается, наконец, что не подсудимая она, а свидетельница, поднимает голову и с достоинством глядит прямо в глаза мучителю: «Меня привезли, да под руки вели. И перед отъездом я сделала себе два обезболивающих укола».
Прокурор отводит взгляд: «До 17 марта Вы заходили к Миронову в квартиру?»
Кузнецова тяжко вздыхает, стоять ей уже невмоготу: «Я к нему иногда заходила деньги менять, а он ко мне заходил за гусятницей».
Прокурор приказным тоном: «Так вспомните, когда Вы заходили к нему до 17 марта и с какой целью?»
Кузнецова: «Я не помню, может, за полгода до этого. Вот Вы помните, что было год назад».
Прокурор как кнутом хлещет: «А у кого Вы меняли деньги до того, как Миронов въехал в эту квартиру?»
Кузнецова терпит: «Когда он не жил, то у его бабушки Любови Васильевны».
Прокурор снова замахивается: «А у кого Вы меняли деньги в то время, как Любовь Васильевна выехала, а Иван еще не въехал?»
Кузнецова смотрит на прокурора с изумлением: «Я что их каждый день меняю?!»
Чтобы вконец измотать слишком памятливую женщину, прокурор требует оглашения ее допроса на следствии и неторопливо оглашает абсолютно ничем не отличающиеся от нынешних ее показания. Снова начинает тяжкий невыносимый для свидетельницы допрос, как по заколдованному чертовому кругу по одним и тем же вопросам: почему запомнила 17 марта, почему сама не пошла в церковь поминать сына, сколько раз меняла у Ивана деньги, для чего, почем и зачем покупала нитки, сколько раз гуляла с собакой, сколько комнат в ее собственной квартире, слышала ли, как хлопала дверь в квартире Ивана, когда у дочери был выходной… Лишенные всякого смысла и малейшей логики обильные вопросы жестокосердого прокурора преследовали одну лишь все ту же цель — измотать и без того замученную свидетельницу, заставить ее ошибиться, оговориться, споткнуться хоть в чем-нибудь. Но бедная женщина держалась мученически стойко. Ноги болели невыносимо, руки тряслись от напряжения, лоб покрыла болезненная испарина, но она вновь и вновь повторяла то, что утверждала с самого начала еще на следствии: в утро покушения на Чубайса видела Ивана Миронова дома только что проснувшимся.
Венцом этого заплечного дознания стал в который раз заданный кнутобойцем вопрос: «А как Вы запомнили год, в котором это все случилось?»
Превозмогая боль, Алевтина Михайловна Кузнецова принялась обстоятельно объяснять давно севшим голосом: «Я сначала не помнила год, но однажды ко мне домой ночью, часов в двенадцать явился человек, представился участковым, спросил: «Где Вы были 17 марта 2005 года?» Вот тогда я и вспомнила, и на всю жизнь запомнила, что это было именно, точно в 2005-м году».
Каждый, слышавший это, вживе примерил на себя подобную историю, убеждаясь: да, такое ночное впечатление точно никогда не сотрется из памяти. Даже прокурор не мог против этого поспорить. В полуобморочном состоянии Алевтину Михайловну вывели из зала.
Судья позвала для допроса вторую свидетельницу алиби Миронова — дочь Алевтины Михайловны — Елену Борисовну Тараканникову, миловидную женщину лет тридцати пяти.
Чепурная: «Вы помните события 17 марта 2005 года?»
Тараканникова: «Да, 17 марта я встретила Ивана утром в подъезде. С утра я ходила в церковь, пришла из церкви, попила чай, позавтракала и пошла гулять с собакой. Это было около десяти».
Чепурная: «Вы в этот день работали?»
Тараканникова: «У меня выходной был по графику».
Адвокат Михалкина: «Дата 14 марта у Вас с чем связана?»
Тараканникова: «Это день рождения моего брата. Он умер в 1992 году. Мы его в день рождения всегда поминаем. Раньше, когда мама могла ходить, то она в церковь ходила. Теперь я хожу».
Михалкина: «А 14-го почему Вы не пошли в церковь?»
