Вторым ходатайством Иван Миронов просил приобщить к материалам дела отрывки из книги «Чубайс. Биография» и фундаментального документально-биографического труда «Крест Чубайса», где Чубайс красочно описывал, какое мощнейшее сопротивление губернаторов, ученых, специалистов-энергетиков ему пришлось сломить. Еще Миронов просил приобщить официальные статистические данные о повышении тарифов за электроэнергию в десять раз. Ходатайство по запросу судьи Пантелеевой, которая накануне потребовала представить суду документальную основу заявлений Миронова. Прокурор Каверин резко запротестовал: «То, во что подсудимый хочет нас посвятить, не относится к делу! Миронов совершил свои деяния из мести за предыдущую государственную деятельность Чубайса, а не за будущую».
Миронов принимает логику обвинителя: «Да, представленные мною документы не свидетельствуют о наличии мотива у нас, подсудимых, они свидетельствуют о наличии мотива у организаторов имитации».
Судья, еще вчера жаждавшая видеть первоисточники, долго подбирает причину для отказа. Находит завалящее, но хоть как-то подходящее: «Суд не находит оснований для приобщения к материалам дела художественных произведений, изданий печати».
В зал вошли присяжные заседатели, пошел третий день допроса Миронова.
Но сначала об интриге, которая предварила это заседание. Кулуары суда, как известно, место распространения околосудебных новостей. Журналисты, родственники, друзья, единомышленники подсудимых, просто любопытствующие зрители — все это хаотично вращается в просторных холлах суда. Среди пестрой публики заметны двое, кого сам судебный процесс, что бросается в глаза, ни капельки не интересует. Это парапсихологи — худая моложавая дама с испорченным многократными подтяжками лицом и грузный мужчина средних лет, сплошь изъеденный паршой. Экстрасенсы наняты представителем Чубайса Гозманом обеспечивать необходимый обвинению психологический климат. Получается это у парапсихологов или нет, — не нам судить, мы в их инфернальные мантры не верим, но, видимо, не все идет гладко, поскольку как раз накануне этого дня Гозман в тех же судебных кулуарах раздраженно уверял кого-то по телефону: «Не надо Юру использовать, я сам буду оказывать психическое воздействие».
Когда Иван Миронов подошел к трибуне, Гозман, сидевший в метре от подсудимого спиной к нему, резко развернулся и вперил в лицо допрашиваемого разбегающиеся в разные стороны очи. Из зрительского зала хорошо был виден этот мертвый взгляд. Стало муторно на душе.
Прокурор вновь начал перетрясать алиби подсудимого: «Вы в своих показаниях на следствии указываете время, когда 17 марта 2005 года заходила соседка: с 8.00 до 9.30? Почему такой большой промежуток времени?»
Миронов: «Меня допрашивали в день ареста, избитого, с двумя сломанными ребрами и разбитой головой».
Прокурор усмехается: «Означает ли это, что соседка провела у Вас полтора часа?»
Миронов: «Здесь, на суде, я сказал — в районе девяти часов. На следствии говорил — с 8.00 до 9.30. В чем противоречие? Если Вы спросите, когда я зашел сегодня в суд, я скажу — в районе десяти часов, точнее не смогу сказать… Леонид Яковлевич, ну, что Вы меня гипнотизируете, — неожиданно обращается Миронов к Гозману. — Я все равно гипнозу не поддаюсь».
Гозман молчит и смотрит. Взгляд его жутковат. Лицом Гозман обращен к подсудимому, но глаза при этом на него не смотрят, они живут на лице своей инфернальной жизнью, причем каждый глаз отдельно.
Прокурор задает следующий вопрос, сеющий сомнения в алиби подсудимого: «Почему на следствии Вы не говорили, с какой целью зашла к Вам соседка?»
Миронов с трудом отвлекается от Гозмана: «Меня никто об этом не спрашивал. Ведь алиби — это подтверждение нахождения человека в данном месте в данное время. И все. Я вообще был уверен, что после проверки моего алиби буду выпущен из тюрьмы. Я тогда еще надеялся на справедливость».
И снова — к Гозману, слегка раздраженно, но вежливо: «Леонид Яковлевич, Вы же мешаете».
Гозман пучит на подсудимого блуждающие глаза и молчит, как упырь, насыщающийся кровью жертвы и не желающий отвлекаться от этого упоительного процесса.
Прокурор: «И, все-таки, чем объяснить, что на следствии Вы давали полуторачасовой промежуток времени, а на суде сузили до часа?»
Миронов, сознавая, что его гоняют по кругу повторных вопросов, как лошадь в цирке: «В день ареста находился в состоянии глубокого стресса, избитый, внутри все болит, но ведь нет расхождений с показаниями Аллы Михайловны».
Видит перед собой напряженное, в состоянии зловещей медитации, с расширенными ноздрями, остекленелыми глазами лицо Гозмана и не выдерживает: «Ваша честь, попросите Гозмана сесть нормально!»
Гозман, как Вий, молча пытается парализовать жертву взглядом. Судья на новое явление гоголевской чертовщины не обращает ни малейшего внимания: «Уважаемые присяжные заседатели, подсудимый Миронов неоднократно говорил о применении к нему мер физического воздействия. Вы должны оставить это без внимания. В материалах уголовного дела таких сведений не содержится».
