Черная пантера полностью

Дрожащими руками она берет старинный кубок, украшенный свернувшимися змеями.

– Символ искусства – кубок со змеями, – говорил он… Пусть пьет…

На нее смотрит затуманившееся и потемневшее ночное небо. Похолодевший ветер скользит по коже ее груди и плеч каким-то мертвым поцелуем.

– Что же со мной? Что я сделала?

Она ходит и ходит взад и вперед по ателье.

Ателье заколотят… В нем не будет ни горя, ни счастья.

Она подходит к двери Габриеле.

– Готово. Я ужина не приготовила. Осталось много от обеда. Вино есть.

Габриеле подходит к столу.

– Есть не хочется, спать хочу. Ночью буду работать. – И он потягивается своим широким сильным телом. – Ты вынула мой кубок? Ну, хорошо, налей.

Он улыбается.

– Ты так сурова!

Ее лицо, цвета слоновой кости, бледно.

Она молитвенным движением складывает руки. И она смотрит, смотрит. Ей кажется, что он все удаляется и удаляется… Что его нет…

– Габриеле, ты жив?

– Ты – сумасшедшая! – Он обтирает рот салфеткой. – Не нравится вино.

Она как будто просыпается.

– Ты не оставил ничего?

– Есть еще. Хочешь?

– Да!

Из угла на них смотрит японка, притаившись за веером.

Низко спустилось над землей нахмуренное небо, как будто угрожая и сердясь…

На улице было темно и тихо. Горели фонари печальными и словно затерявшимися точками, которые мигали, стараясь широко раскрыться и загореться ясным пламенем, а потом снова суживались и сжимались в сгущавшейся холодной темноте.

Было темно. Шел дождь…

От нежной красноватой полосы ласкающего света, отброшенного лампой из одного окна, слегка краснела лужа, разлившаяся тусклым пятном среди дороги.

Дома тянулись мрачной задремавшей вереницей…

Было темно. Он шел неровной, заплетавшейся походкой – высокий человек в барашковой, надвинутой на лицо шапке. Он шел и кутался беспомощным движением в свой плащ, словно старался спрятаться от темноты, от этой улицы, от недоверчиво смотревших на него рядами темных окон зданий.

Он шел… Потом остановился возле красневшей лужи и прислонился к мокрому забору.

– Как это грязно… – пробормотал он с резкою брезгливою гримасой. – Какая грязь…

Ему казалось, что в груди его растет тупая боль, – бессмысленная и жестокая.

«Не здесь, не тут… – подумал он. – Не уличная грязь, а та, другая… Другая грязь, которая срастается с живой человеческой душой. Засветит солнце радостной улыбкой, и высохнет земля. А в душе не бывает веселых улыбок…»

И он задумался, тревожно хмуря брови, припоминая хоть одну веселую улыбку, которой светилась и согревалась его жизнь.

На его бледное лицо упало несколько дождевых капель. «Не было».

Он закутался резким, сердитым движением в свой плащ и медленно пошел, покачиваясь и стараясь не попадать ногами в лужи.

– Проклятая погода! Еще простудишься…

И он подумал тут же: «Ну, и простудишься, ну, и умрешь… Зачем вся эта жизнь? К чему?»

Из-под ворот одного дома залаяла собака трусливыми и жалобными нотами. Ночная темнота, дрожавшая от холода, пугливо прижималась какими-то взъерошенными складками к домам, к земле.

Человек покачнулся. Он вспомнил…

И у него, и в его жизни промелькнула своим теплом и своим светом одна веселая улыбка…

Это было так давно… так давно…

Когда идешь по улице, пугаясь темноты, страшась людей и жизни, то тогда кажется, что прожил сотни лет – бессмысленных и длинных.

Давно…

Он снова подошел к забору и прислонился головой к погнувшимся и мокрым доскам.

Вокруг него враждебно и угрюмо темнели мрачные дома, и небо низко опустилось над землей, словно сердясь и угрожая…

Он ничего не видел. Ему казалось, что под его промокшим от дождя плащом, в его душе тихонько засмеялось веселое и маленькое солнышко. Оно было такое яркое, невинное и маленькое, это солнце… И его теплые лучи пронизывали тело веселым зноем юности и первого весеннего, незабываемого счастья.

Он прислонился близко-близко к нахмурившемуся и мокрому забору. Его ресницы потеплели от тихих слез.

Это было так давно… так давно…

И это маленькое теплое воспоминание запрыгало так весело в его душе, как расшалившийся под солнцем зайчик.

Веселая, счастливая улыбка была в его печальной жизни… А потом пришли люди в его уголок, куда он радостно запрятался с своей улыбкой. Они сказали: «Эй! Есть у тебя что-нибудь светлое, хорошее и чистое в душе? Отдай сейчас! У нас не полагается. А не отдашь добром, мы возьмем силой». И они взяли, украли его радость…

Порывом ветра сорвало с его задумавшейся, низко наклоненной головы широкий капюшон. Он вздрогнул. Он поглядел вокруг себя такими добрыми и грустными, не понимающими ничего глазами и начал плакать тихо-тихо…

Он с укоризной посмотрел на грязную, покрытую темневшимися лужами дорогу, на темные дома, в которых живут люди, и на темное небо с обрывками грязных нахмуренных туч… И он сказал:

– Зачем вы взяли мою радость, зачем вы взяли у меня все то хорошее, что жило и смеялось в моей душе… Теперь вы говорите мне: вот стоит пьяный и загубленный, преступный человек!..

И он глядел – глядел на небо, и на землю, и на дома…

А потом он закутался крепко плащом, закрыл глаза и сказал тихо, почти беззвучно шевеля губами, своему сердцу: