Черная пантера полностью

В начале осени он уехал.

Дожди не переставали; сквозь поредевшие деревья было видно поле. Ольга почти не выходила из своей комнаты. Черная пелена затянула ее судьбу.

Она часто сидела над картой; он уехал на пароходе – она это знала. Она пытливо всматривалась в линии морей, в точки, обозначавшие портовые города. Она представляла себе гигантские деревья, огромные горы, фламинго, рисовые поля. Она проводила целые часы в бесполезных мечтах. По ночам она не могла заснуть. Она ревновала. Она кусала себе губы. Кровь ее становилась огненной и жгла. Она на все согласилась бы, чтобы еще раз принадлежать ему. Жизнь ее обманула!

Однажды утром за ней прислали из усадьбы ее отца. Со Львом Михайловичем был удар. Это случилось неожиданно: теперь он лежал без сознания. Ольга поехала с мужем. По дороге она безучастно смотрела на белую унылую равнину, черные точки птиц, замороженные облачка. Подъезжая к воротам, она подумала, как хорошо ей жилось здесь, когда все ее мысли былии ясными, не затемненными страданьем. Из-за деревьев выглянул серый дом с белыми колоннами; в нем прошло ее детство. Как в темном зеркале она увидела пережитое.

После похорон она вернулась домой. Все было по-прежнему. Она ждала; ничего не случалось. Потом она стала забывать о счастьи, о возможности победить. Жизнь ее потекла без всяких изменений, опустошенная и нежная – нежная, как осенний воздух. Она все реже стала выходить в сад, даже летом. Год проходил за годом; их трудно было считать. Ее фигура округлялась. Она превратилась в грузную женщину с медленными движениями и усталым взглядом.

Дни менялись в сонном однообразии. Ее охватила страсть к вышиванью ковров. Яков Андреевич помогал ей; он стал часто прихварывать. В зеленом будуаре стояли пяльцы. Почти с чувственным удовольствием она погружала руки в волны шерсти, подбирала оттенки.

Однажды она кончила ковер и сидела у окна. Ею овладело тихое умиление; она стала думать о том, как незаметно и легко проходила теперь ее жизнь. Все невзгоды и печали исчезли. Значит, ее ждала теперь только смерть? Она долго смотрела на тонкие облачка, мелькавшие в небе, как обрывки белых волос. Ее неудержимо потянуло еще раз побывать в охотничьем доме. Новый владелец никогда не жил в нем. Наконец она собралась. Сойдя с крыльца, она пошатнулась: ее ноги стали совсем слабы. Она сказала горничной:

– Дай мне палку… какую-нибудь палку Якова Андреевича.

Сторож отпер дверь. Она вошла в узенький коридорчик и остановилась, с трудом переводя дыханье. Как давно, как давно это было! В доме все осталось без перемен; сторож только иногда обметал пыль. Она увидела птичьи чучела и оленьи рога в диванной. На письменном столе лежали забытые Ржевским книги. Она увидела свой портрет. Он его тоже забыл. Но теперь ее это не огорчило. В спальне она посидела в кресле возле кровати с голубым одеялом. Она ходила как в склепе. Все умерло. Не была ли и она мертвой? Она посмотрела в зеркало; на нее глядело чье-то взволнованное, тусклое лицо: это была не она.

Потом она вошла в большую залу, служившую раньше местом для стрельбы в цель; солнце играло на радужных выцветших стеклах. Она взглянула на пыльные, узкие подоконники и почувствовала, что вся жизнь ее остановилась. В этой комнате она пережила самые жгучие, бурные часы своей любви. Теперь здесь было тихо, как в разрушенном капище. Она могла теперь умереть. То, для чего нужно жить, для чего она родилась, – минуты счастья – умерли навсегда. Она была почти старухой, лишней на земле, ни на что не годной.

Возвращаться ей было трудно; ноги совсем отказывались служить. Она еле подвигалась по извилистой тропинке. Сосны качались от ветра. Дойдя до первого пригорка, она остановилась и села отдохнуть. Недалеко от нее загибались рельсы; строили железную дорогу. Она, вздыхая, положила рядом с собой палку. Раньше она пробегала здесь, легкая, как газель; теперь она отяжелела. Ее давно уж мучила одышка.

Она поглядела вдаль…

Я кончила гимназию и уезжаю навсегда из В***. Жизнь представляется мне подобно далекому городу, очертания которого теряются и расплываются в тумане. Что я знаю о жизни? Очень мало. Я ее знаю только по романам, и это иногда меня пугает и в то же время придает особенную прелесть мечтам о будущем. Что меня ждет?

Наконец третий звонок, поезд тронулся. Мать немедленно погрузилась в дремоту. Природа, которую я созерцаю из окна вагона, очень однообразна: промелькнет полустанок или станция, в глаза назойливо кинутся две-три «хихикающие» станционные барышни, красная шапка начальника, жандарм и – до свидания! – опять равнина, уходящая в бесконечность.

В соседнем отделении – казачьи офицеры; я перехожу туда, и мы начинаем разговаривать. Мне очень весело, хотя мы говорим самые обыкновенные вещи.

Наш лес… Луна блестит высоко-высоко в небе. Деревья неподвижны. Воздух душист и свеж. Поезд с грохотом проносится по мосту над узкой сверкнувшей серебряной лентой рекой Сорокой. На вокзале нас встречают отец и брат.