Черная пантера полностью

Тихое солнце над городом, над рекой и над лесом. Где они, страсть и бурная жизнь? Нужны ли они? Мягкая, вкрадчивая бархатная дремота смыкает мне глаза. Как нежны и причудливы все восприятия в этом золотом тихом зное. По стенам бегают светлые солнечные зайчики. Длинные, трепещущие от пыли золотые лучи легли по полу. Мухи веселятся и затевают легкие хороводы и пляски возле моей постели.

Иногда, по вечерам, у нас бывают гости: играют в винт. Все они – люди с положением, солидные, говорят о «житейском», мне с ними скучно. Я ухожу в свою комнату и упиваюсь творениями великих мастеров слова. Я люблю слова и люблю читать вслух. За окнами – ночь. То, что я читаю, властным пленом заполоняет мою мысль. Все мое существо жутко волнуется. Невидимые, неразрывные нити соединяют меня со всей землей, со всеми чувствами, со всеми людьми.

По вечерам ко мне довольно часто приходит кухарка Прасковья. Она усаживается на полу возле моей постели, смуглая, как цыганка, и рассказывает о своей жизни. Она вдова, молодая. Мужа ее придавило бревном на пожаре, а дочь с перепугу сделалась идиоткой. От Прасковьи веет неизбывной силой. Она верит в святой смысл всякого бытия. Мне тепло возле нее. «Расскажи, Прасковья, как ты венчалась?» Я перебираю пальцами свои темные волосы. Жизнь в Солдатской слободе, в пригороде, такая же, как и у нас, муравьиная, незаметная, полная своего особенного значения. Низенькие домики. Золотые пески, золотая пыль.

Прасковья разгорается и хочет рассказать мне о «запретном». Я затыкаю уши и говорю: «Не хочу слушать! Молчи!»

Ночью у меня всегда горит лампадка. Мягкий свет. Я томлюсь. Мне душно. Раскрываю окно. Тело дрожит. В душе – невнятная тревога. Странные, слабые шорохи ночи. Что ты такое, жизнь?

Хозяева нашего дома живут во флигельке. Они – старички; его зовут Иваном Ивановичем, ее – Марьей Федоровной. Он – высокий, немножко сутуловатый; с усами, очень добродушный, любит говорить «ученые» слова. Она – сухенькая, с правильными чертами лица. Глубокой беззаветной нежностью обвеяна жизнь этих старичков. На окошках у них герани и тюлевые занавески. Как войдешь, сейчас же запахнет какими-то травами, мятой, пылью, лампадным маслом. Вдоль стен – длинные, узорчатые сундуки, и в них разный хлам. Я захожу к ним. У них тихо. Мурлычет кошка. Тюлевые занавески закрывают от жизни. На стенах – олеографии. Иван Иваныч говорит «ученые» слова…

Теплая дрожь темных желаний охватывает меня. Я сижу на крылечке с Феей, моей маленькой горничной. Влажный воздух. В сенях соседнего дома замелькал огонек. «К Марье друг пришел», – говорит протяжно Фея. Я тоже смотрю на мелькающий огонек. «К Марье друг пришел», – повторяет Фея. По двору бродят лунные призраки.

Мы выходим из калитки на улицу. В окнах домиков темно. Налево тянется длинный забор. Сонная, мирная жизнь; просыпаются, переживают простые чувства, ложатся спать. В небе рисуется силуэт белой колокольни. За городом – луг, река Сорока, лес, затихший ночью в таинственной немотствующей жизни.

Издали, из серебристо-голубой мглы, доносится свисток локомотива.

Я наконец узнала от Прасковьи все, все про любовь. Я слушала ее в темноте, отвернув лицо…

В нашем саду густая зелень, тихо и прохладно. На дворе кудахтают куры. В доме передвижения и перестройки. Я затихла и часто хожу гулять в лес. У реки – цыганский табор, развешано грязное, яркое тряпье. Пахнет травами. Воздух теплый. Я вхожу в лес и чувствую, что меня легко склонить и на доброе, и на злое – вообще, мне как-то трудно провести грань между добром и злом – до того я неустойчива и до того люблю жизнь.

Томная прохлада под сенью лесных деревьев. Вот лес не дрогнет – тихий, величавый, важно поднимаются к высокому небу вершины старых деревьев. А вот вдруг прогалина – сколько золотого блеска неожиданно хлынет. И опять глухая, сумрачная, странно волнующая тишина. А вот что-то колыхнуло все деревья, ропот, проносится быстрый ветер, крупные капли дождя. Я прижимаюсь к стволу дерева, совсем промокшая, и счастливо улыбаюсь.

Как хорошо пробираться в густой, высокой траве. Солнце сверкает ослепительно. Я иду в траве, потом поднимаюсь по песчаному откосу, прорезанному корнями деревьев. Кажется, что протянулись золотые, дрожащие нити в воздухе и горят. Мечты, как они несбыточны и волшебны!

Над городом опять удушливый золотой зной и золотая пыль. Ребятишки пускают змеев. Сонная дремота, жужжат мухи. Все ощущения кажутся мне блестящими блестками, внезапно вспыхивающими и сейчас же угасающими. По вечерам тетя Лара сидит на крылечке и говорит нежные слова нашей собаке Фаусту. Она в стоптанных туфлях, широкой кофте, и волосы у нее связаны в жиденький узелок. «Тетя Лара, я хочу влюбиться». «Влюбись», – машинально говорит тетя Лара.