Кельбранд очень хотел оставить меня в живых, чтобы я стал свидетелем его последнего триумфа, но, конечно, это не означало, что я должен быть избавлен от его приговора. Проснуться и обнаружить, что я каким-то образом все еще дышу после убийства наших братьев по седлу и страдаю от внимания Искупленных, было не слишком приятным сюрпризом. К несчастью, Кельбранд обнаружил среди своей огромной коллекции пленников целителя Божественной крови, старого, дряхлого и немощного уродца, чей дар, казалось, не сочетался с развратным садизмом, который я видел в его взгляде. Его способность исцелять, видите ли, была соединена с силой причинять боль. Поэтому, зашивая раны, скрепляя кости и изгоняя синяки, как внутренние, так и внешние, он получал в награду сильную боль. Потребовалось несколько дней, чтобы вернуть мне здоровье, и все это время я провел прикованным к кровати в палатке-дворце Кельбранда, где мои крики громким и долгим эхом разносились по пустым холщовым залам. По счастливой случайности тот, кто закреплял цепь, оставил ее на несколько дюймов длиннее, чем нужно. Раздавить ею тонкую шею лекаря, после того как он изгнал с моей кожи последний синяк, было слишком коротким, но приятным опытом.
Ярость Кельбранда от этого убийства была лишь немногим меньше той, что вызвало мое предательство. Меня избили до бесчувствия, а очнувшись, я обнаружил, что привязан к деревянной раме у его трона. Он сидел, принимая доклады от слуг, и ни разу не бросил на меня ни единого взгляда за все время многочисленных пыток, которым подвергалась моя плоть. Сначала пришли люди с плетьми, потом с очень длинными иглами, умеющими находить нервы, затем другие с маленькими плоскими утюгами, которые они раскаляли до белого свечения, прежде чем прижать к моей коже. Было бы ложью утверждать, что я оставался непоколебимым во время всего этого, ибо ни один человек не мог этого сделать. Я кричал, обливался потом от страха и муки, умолял, а человек, которого я когда-то называл братом, отказывался признать мое существование.
