Имперские летописцы приписывают волну, уничтожившую половину кораблей Темного клинка, божественной деснице небес, которая в своем безграничном благодеянии даровала победу избранному императору. Правда не так широко известна и в нее мало кто верит, и здесь она не требует особых пояснений. События, последовавшие за ударом волны по флоту, остались в моей все более ненадежной памяти в виде туманной мешанины. Там были крики, пламя, битвы и резня, это я знаю точно. Но кое-что остается ясным. Перед тем как отправиться навстречу своему концу, Кельбранд остановился, чтобы сказать мне несколько слов, и когда он это сделал, лицо, на которое я взглянул, было чужим.
Лицо человека, который когда-то был моим другом и братом, давно исчезло, сменившись злобой и жестоким юмором Темного Клинка. Теперь и это исчезло. В лице этого человека было столько страха и отчаяния, сколько я никогда не видел. А еще, как я понял по расфокусированному блеску в его глазах и тонкому шепоту, вырвавшемуся из его губ, он был полностью безумен. "Он идет, старый друг. Я думал... Я думал, что моя миссия - сделать себя богом. Но это была ложь... Теперь я вижу это. Я был создан, чтобы остановить его. Он - истинная угроза этому миру..."
Остальные мои воспоминания об этом событии представляют собой беспорядочный коллаж из ощущений и образов, которые могут быть, а могут и не быть реальными. Я вспомнил волка, подумав сначала, что это, возможно, какая-то бесформенная тварь, наколдованная служителями Храма. Но он был реален, и я помню прикосновение его языка перед тем, как камень взорвался, прикосновение, которое просочилось в меня от кожи до костей и до всего, что под ними находится. Глубоко внутри меня остатки человека, который был Шо Цаем, почувствовали это прикосновение и с благодарностью навсегда растворились в пустоте. Кажется, я помню, как Кельбранд умер от руки своей сестры, хотя она настаивает, что зарезала его, а не облила маслом и подожгла. Но, как я уже утверждал, самое реальное и правдивое воспоминание, которое сохранилось, - это выражение намерения на лице императора, когда я поднял на него глаза после того, как Аль Сорна разрезал мои узы.
