Ибо, если Робер умрет, — его имя перейдет к де Ноайлю. А одна мысль о том, что титул и имя его предков достанутся этому подлецу Раулю, мгновенно заставляла де Немюра испытывать неистовую жажду жизни.
Но на восемнадцатый день пребывания в застенке у Робера началась лихорадка. Он был без одежды, а в подземелье царил леденящий холод. Герцог бредил; он то горел, то его бил озноб… И в этот момент в Шинон прибыл король.
Анри де Брие, выехавший в Англию сразу после предупреждения Очо, отнюдь не сразу встретился с королем, — вернее, граф просто разминулся с Людовиком, который направлялся на юг, чтобы сесть в Плимуте на корабль и отплыть во Францию. А де Брие по ошибке указали, что Людовик в Лондоне.
И верный друг Робера едва не опоздал. К счастью, Анри вовремя узнал о своем промахе — и повернул коня назад. Однако, граф был на грани отчаяния, — он потерял три дня. Которые могли стоить де Немюру жизни.
А монарх уже был на своем корабле. И уже читал письмо, присланное ему не кем-нибудь — а его сенешалем, старым герцогом Матье де Монморанси. И в этом письме подробно описывалось преступление герцога Робера де Немюра в замке Немюр-сюр-Сен.
Сенешаль был потрясен, когда его дочь Эжени, которую старик уже видел в мечтах герцогиней де Немюр, женою кузена и друга короля, со слезами на глазах рассказала ему в Париже о страшном злодеянии своего почти жениха. Монморанси сейчас же взялся за перо. Король должен знать об этом преступлении! О том, что де Немюр чуть не обесчестил королеву. Свою гоударыню, свою гостью, да еще и беременную!
Гонец сенешаля полетел из столицы Франции стрелой, и достиг берега Ла-Манша, и пересек его. И вот Людовик прочитал послание… Побелел… Покраснел… И, разразившись градом страшных ругательств, сел писать смертный приговор своему другу и двоюродному брату. В тот момент, когда граф де Брие поднялся на борт королевского корабля, Людовик передавал приговор в руки одного из своих приближенных. «Привести казнь в исполнение немедленно», — сказал король. Де Брие услышал эти слова — и все понял. Он бросился в ноги Людовику и попросил отложить вынесение смертного приговора. Потому что де Немюр ни в чем не виновен.
Вначале король был неумолим. Как ни странно, догадываясь, что жена не хранит ему верность в его отсутствие, но закрывая на это глаза, ибо доказательств у него не было, Людовик сразу же поверил письму Монморанси. Поверил, что его друг, любимец и близкий родственник виновен в попытке изнасиловать королеву. Так порой даже самый разумный и здравомыслящий человек — а Людовик был именно таким, хотя и весьма вспыльчивым, — доверяет скорее сказке первого встречного, чем самым неоспоримым доводам лучшего друга.
Но мольбы верного друга де Немюра все же возымели свое действие. Людовик приказал немедленно отплывать, на следующую ночь корабль пристал к французскому берегу, и король с де Брие и десятью верными дворянами поскакал в Шинон.
…Когда король с Анри спустились в подземелье и увидели де Немюра, оба они были потрясены до глубины души. Людовик едва узнал в распростертом на клочке сгнившей соломы, скованном по рукам и ногам скелетообразном голом мужчине, обросшем полуседой бородой, с безумным взглядом, бредящем на французском и испанском языках попеременно, своего любимца, кузена и друга. Поднеся факел поближе к телу герцога, король и де Брие увидели на груди Робера злосчастные буквы…
И эти буквы, и бред, — полубессвязный, но в котором порой прорывались обрывки мучительных воспоминаний о происшедшем в Немюр-сюр-Сен и Шиноне, — говорили о многом.
Король рассвирепел. Он приказал допросить с пристрастием весь оставшийся в живых гарнизон Шинона. Стражник, присутствовавший при пытке королевой де Немюра, довольно быстро подробно описал все, что видел. Глухонемой палач, само собой разумеется, не мог дать никаких показаний.
Бешенство Людовика не знало границ. Весь гарнизон и бедняга палач были вздернуты на зубцах крепостных стен Шинона. Еле живого герцога перенесли наверх и поместили, по иронии судьбы, в ту самую комнату, где он пятнадцать дней назад встречался с Бланш; его уложили на ту самую кровать в алькове, на которой королева надеялась заняться со своим неуступчивым кузеном любовью.
Несмотря на то, что главный подозреваемый, каковым по-прежнему оставался Робер, был в невменяемом состоянии и допрашивать его было бесполезно, король все же решил продолжить свое расследование. Ибо пока у него было только слово де Монморанси против слова де Брие. Показания стражника, вырванные под угрозой пытки, разумный Людовик не мог счесть неоспоримым доказательством.
…Хотя в глубине души король уже чувствовал, что все это правда. Что его жена виновна. Потому что от Бланш не было никаких писем о происшествии в Немюр-сюр-Сен. Что заставляло ее молчать? Не стыдливость же? Если ее кузен хотел надругаться над ней, — почему она оставила все в тайне? Привезла его в Шинон? Пытала его, да еще и собственноручно?..
