А Бланш снова и снова, все с большей яростью и ожесточением, действовала прутом. Наконец, буква «В» слева была закончена. Де Немюр все еще был в сознании, хотя перед его глазами все плыло и качалось в каком-то красноватом тумане. Лица королевы он уже не видел, и не слышал ее слов, думая об одном: молчать во что бы то ни стало. Не дать ей насладиться его стонами…
Кажется, на середине «написания» буквы «С» он все же провалился в небытие. Палач окатил его ледяной водой из ведра, и герцог пришел в себя. И королева продолжила пытку. А де Немюр по-прежнему молчал.
Наконец, Бланш отбросила прут. Буквы были напечатаны. Они пламенели на смуглой груди Робера, как какие-то дьявольские символы. Она подошла к герцогу и за мокрые слипшиеся от пота волосы подняла его склонившуюся вниз голову. Глаза его подернулись дымкой, но он был в сознании.
Бланш дышала так же тяжело, как и он. Только у него лицо было белое, как платок, а у нее — красное, разгоряченное, словно она только что вышла из парной бани.
— Теперь ты заклеймен, — злорадно улыбнувшись, сказала она. — Ты не захотел меня… Но мое имя будет с тобой до самой твоей смерти!
Он попытался улыбнуться распухшими окровавленными искусанными губами.
— Мадам… Ведь мое тело — не моя душа. Неужели вы этого так и не поняли?
Она отшатнулась, как будто он ударил ее. Негодяй! Даже сейчас, когда он обессилен, растоптан и унижен, последнее слово осталось за ним!
Она оглянулась. Не взять ли щипцы… И вырвать ему то, что так влекло ее к нему? Но нет… Она не сможет сделать этого. Он слишком красив… И никогда не будет принадлежать ей!
Злые слезы брызнули из глаз королевы. Все было кончено. Она ударила ногой по разложенным на столике орудиям пыток. Они, звеня, разлетелись по каменным плитам каземата. Рыдая, Бланш выскочила из подземелья. Стражник и палач, переглянувшись, последовали за ней…
…Королева вовсе не хотела смерти своего кузена. В ту же ночь, бледная, с опухшим от слез лицом, она в большой спешке покинула Шинон, но перед отъездом все же отдала приказание расковать узника и обязательно кормить его. В том, что Робер достаточно легко оправится от пытки, которой она его подвергла, Бланш нисколько не сомневалась, — от нескольких ожогов еще никто не умирал!
Однако, ни один из приказов ее величества не был выполнен, — по двум причинам. Первая была в том, что начальник гарнизона замка потерял, по милости взбесившегося де Немюра, половину своих лучших людей, в том числе сына и племянника.
Услышав приказ королевы, он почесал в затылке и весьма благоразумно решил, что, если снять с пленника цепи, тот может снова озвереть, вырваться из подземелья и перебить и вторую половину солдат. «Если даже ее величество неожиданно нагрянет в Шинон и застанет узника скованным по рукам и ногам, я могу сказать ей, что у него опять был приступ бешенства, и нам пришлось надеть на него кандалы. И хоть так я отомщу этому мерзавцу за гибель своих родных!» — подумал начальник гарнизона. И этот рассудительный вояка велел палачу не снимать оков ни с ног, ни с рук де Немюра, а просто удлинить цепи, чтобы узник мог сидеть, стоять или лежать.
Что же касается кормления — то это комендант Шинона полностью возложил на бедного палача. Бедного — потому что заставить Робера съесть хотя бы кусок чего-либо было невозможно. Де Немюр выплевывал все, что палач пытался засунуть ему в рот, и пил только воду.
…Поскольку Бланш бежала из замка в спешке, она совсем забыла о своем враче да Сильве, который, будучи истинным подвижником своей профессии, не сразу заметил отсутствие ее величества в Шиноне, занимаясь с утра до вечера ранеными. А, когда понял, что ее нет, — даже вздохнул с облегчением. Здесь и сейчас ему было предоставлено гораздо более широкое и достойное поле для его врачебной деятельности, нежели в королевском дворце, где порой ему приходилось бездельничать неделями или пользовать болонок королевы, выписывая им слабительное или успокаивающее.
Поэтому да Сильва был очень рад своей неожиданной свободе от капризов Бланш и королевского двора, и целые дни посвящал раненым солдатам. О де Немюре Энрике как-то забыл, и был очень удивлен, когда на пятый день пребывания в Шиноне к нему вдруг подошел высокий широкоплечий гигант и знаками начал показывать доктору, чтобы тот следовал за ним.
Спустившись в подземелье за палачом, несшим факел, да Сильва обнаружил там узника, которого Энрике даже не сразу узнал, в весьма неприглядном виде, заросшего, нагого и в цепях, сидящего на клочке соломы. Опытный взгляд врача сразу заметил, что пленник сильно истощен. И подвергся пытке. Потому что Роберу нечем было прикрыть грудь, и выжженные королевой буквы слишком ярко горели на его коже.
— О Боже! — вскричал пораженный да Сильва. — Монсеньор герцог!..
— Здравствуйте, господин да Сильва, — щурясь от света факела, спокойно произнес Робер.
— Я думал… Я полагал, что вы уехали из Шинона вместе с ее величеством. Что это была какая-то очередная ее шутка. А вы — здесь?.. И что с вами сделали?.. Что это — у вас на груди?
