Сначала он пожаловался, что из его зеленой фуражки-хаки кто-то стащил пружинку, распирающую поля и делающую эту фуражку «статной, как офицерская». Воскликнул, что борона, оставленная на поле, теперь, наверно, погрязла в землю — ее так могло забить ливнем, что, пожалуй, и не разыщешь.
Это уж был явный вздор, и вздор этот еще больше растревожил жену.
— Семен батюшку хаил, а что он батюшку хаит, Семен?
И опять о пружинке, что похитили из фуражки:
— Совсем окультяпили картуз. А какой удельный был картуз? Сколько годов ходил? Может, ты, Марья, не найдешь ли где пружинку? Такая тоненькая, реденькой ленточкой обклеена… Людей, Марья, воссоединяет любовь и смиренномудрие, а не такая злоба, чтоб пружинки из фуражки отлуживать. Может, Маша, злоба людей воссоединит? Или смиренномудрие воссоединит человека? Семен меня высмеивает за песнопение, а что он меня высмеивает?.. Не меня ли ради, послушать голоса моего, они ходили в церковь? Воссоединялись?.. Воссоединялись, я говорю, Марья, и стар и млад, и беден и богат, слушая мое пение.
Мария собрала ужин. Но Андрей ел нехотя, то и дело сосредоточенно задумывался или неожиданно вздрагивал и опять принимался спрашивать:
— О бороне я, Маша, не беспокоюсь, но пружинку жалко. Главное, форму у картуза опоганили… Опоганили ведь? Марья, Семен Ставнов грозил спалить храм, и что ему храм помешал? Храм опять же место воссоединения и богатых и бедных… Н а п р о в е р к у, говорит. Случится ли кара господня за это?
Под конец ужина он воскликнул:
— Ай-ай, как почуднел Семен Ставнов. На проверку, говорит. Как, Марья, думаешь ты? Случится али нет кара господня?
Вопрос этот вывел жену Андрея из терпения. Тонкая, гибкая и всегда черная от загара, она согнулась над столом к самому лицу мужа и, вызывающе выпячивая грудь, спросила тихо и зло, выговаривая вместо «з» твердое «ж».
— Жрать чего будем жимой? Гляди, как урожая некуда ссыпать будет…
Андрей молчал. Казалось, он не воспринял смысла ее слов и о чем-то сосредоточенно думал. Мария выпрямилась и оскорбительно процедила сквозь зубы:
— Юрода сладчайшая, юрода.
Когда после ужина Андрей накинул пиджак и собрался куда-то уходить, Мария поймала его в дверях и, крепко стиснув за плечи, зашептала:
— Жнай, юрода, на льду в погребе лежать легче, чем с тобой. Уйду к Петрану. Так и жнай. Сейчас пойду.
Она с силой оттолкнула его и захлопнула за ним дверь.
Этой ночью в Казачьем хуторе загорелась церковь. Пожар возник в «темнице», там, где галки навили множество гнезд, натаскав вороха хворостинок, паклю, шерсть — целая колония этой писклятины обитала на церковном чердаке.
Несмотря на сырость, пожар разгорался быстро и сильно; когда сбежались тушить, уж занялась выделка, и огонь оглушительно трещал, выжигая коробящиеся ошметки масляной краски.
Народ стоял растерянно — никто из них никогда не видел, как горит церковь. Все жались к огню, вздрагивая от сырой прохлады. Потом всех заинтересовало, скоро ли и как грохнутся колокола. Все сгрудились возле колокольни, всматриваясь в огненные уши, вымахивающие из амбразур.
Пожар стал утихать, но колокола не срывались. Тогда принялись растаскивать бревна, сохраняя поразительную дружность и согласие. Совсем незаметно пришел рассвет, дым побледнел, сделался сырым и едким.
Впервые заговорили, как возник пожар. Алеша Руль с тремя рослыми, плечистыми мужиками и с Иёном-дурачком прижали учителя Василия Ипполитовича к закопченной кирпичной ограде и допрашивали его — допускают ли коммунисты свободу веры в бога. Учитель подтвердил. Тогда Алеша напрямик спросил:
— Зачем же поджигать?
— Вы бы уж и нас… — внушительно вставил один из мужиков.
— Что — вас?.. — испуганно спросил учитель.
Откуда-то вывернулся Семен Ставнов. Подслушав разговор, он тотчас же вцепился, вызывающе ухмыляясь:
— У нас выделали, у нас и сгорело. У кого потребность, тот на дому совершит.
— Так, — задумчиво отозвался Алеша, — потерпим. Ваша власть.
В толпе пробежал слух, что церковь сожгли колхозники и что отлученный Семен Ставнов в этом признался. Мужики, оттеснив баб и ребятишек, столпились у ограды, окружив Семена, учителя и Алешу с дружками. Иён бормотал что-то несуразное, был возбужден и торопил хозяина. Алеша, уняв Иёна, снова ласково заметил:
— Храм, Василь Ипполитович, не следовало бы… Спросите вот у любого. Пусть каждый скажет.
Один из его дружков внезапно сорвал с головы фуражку и, поднявшись к Семену Ставнову, крикнул:
— Скажу я…
Но ничего больше не сказав, он стремительно размахнулся и ударил Семена фуражкой по лицу. Оглушенный Семен грохнулся навзничь. На него мгновенно сел Иён-дурачок и тяжелым кулачищем ткнул ему в переносицу. Толпа отпрянула. Но из нее выскочили несколько человек и с молчаливым азартом принялись увечить Семена. Некоторые из них, ударив его пинком, тотчас же отбегали и прятались в толпе, потом подбегали вновь и, еще раз стукнув, опять скрывались.
Сам Алеша бросился к учителю и закрыл его спиной, широко расставив руки.