— Не позволю, — исступленно, разжигающе орал он, — не позволю, Василь Ипполитыч, не позволю бить. Пусть мы потерпим. Пусть нас, трудовиков, дотла сожгут, не позволю расправы, не допущу.
Большая половина мужиков поспешно разбежалась по домам, но оставшиеся еще теснее сгрудились у каменной ограды, над Семеном. Кто-то сиплым, заглушенным голосом отрывисто настаивал:
— Нутре, нутре ему отшибай… Нутре…
Семена мгновенно подняли и, задрав ноги к лицу, швырнули задом о землю. Он остался неподвижен, незаметно было дыхания, лишь кровяные пузырьки вздувались из-под прикушенного языка.
— Железо, железо с ихнего поля собрать. Кому — орошение, а кому — шабаш, — опять засипел тот же голос, который настаивал отбить у Семена «нутре».
— Железо, железо… — глухо загомонила толпа.
— Не допущу! — подстрекающе вопил Алеша, — не сметь! Пусть пользуются, раз ихнее право. Не допущу!
Толпа, раскаленная его воплями, устремилась в переулок, по направлению к реке. В это время появился кузнец Петран. Он бежал от своего дома, пересекая улицу и не переставая звать во все горло:
— Колхозники!.. Колхозники!..
В правой руке он держал огромный, старинный пистолет в медной оправе. За ним, едва успевая, мелкими, подпрыгивающими шажками бежал Сергей Камарь и Мария, жена Андрея Сладчайшего. Босая и растрепанная, она на бегу пыталась завязать распущенные волосы и тоже кричала:
— Колхожники!.. Колхожники!..
У сгоревшей церкви к ним присоединились учитель, Алеша Руль, потом прибежало несколько мужиков, а вскоре собрались все колхозники, вооруженные кто чем попало. Они продолжали бежать к реке, к своему полю, не переставая кричать:
— Колхозники!.. Колхозники!..
Алеша Руль торопился рядом с кузнецом, стараясь, чтобы Петран заметил его:
— Злодеи, злодеи! — вопил он. — Колхозники, крестьяне, не допустим!
Кузнец на минутку замедлил бег и, схватив Сергея Камаря за руку, крикнул ему, наклоняясь к уху:
— В город, в город скачи… Туда, где рассаду получали. Ска-ачи, несклепанный черт.
На гати навстречу им попался церковный староста Еремей, или, как его звали в народе, дядя Веря: в селе он слыл закоснелым безбожником, потому что, как он сам объяснял, «насмотрелся на все там», и в церкви служил из-за хороших харчей, особенно в престольные обходы по селу. Высокий и тучный дядя Веря волок впереди себя Андрея Сладчайшего, то и дело подталкивая его в лопатки.
Колхозники пробежали мимо, на поле. Дядя Веря в недоумении постоял с минуту, потом поволок Андрея в село. На улице было пустынно и тихо. В четвертой с краю избе из сеней выглянуло несколько баб. Дядя Веря остановился, призывая их к себе и указывая на Андрея. Но бабы не шли, он двинулся к ним сам, бабы спрятались, хлопнув дверью. Зная, что бабы стоят в сенцах и слышат его, дядя Веря принялся перед закрытой дверью изъяснять преступление Андрея.
— Ночью припер в сторожку, — говорил он, постукивая Андрея в лопатку, — тихий, добрый, с иностранными словами, ученый, то да се, смиренье мудрое, гуманизма с песнями, людям воссоединенье… Подай ему, видишь ли, поклоненье голосу. С проверкой греха пристал. Куда думаю, сук-кин кот, клонит?..
Дядя Веря помолчал, посмотрел на Андрея, как бы требуя, чтобы тот подтвердил.
— А… Ах ты, сук-кин кот! — воскликнул дядя Веря, снова стукнув Андрея в лопатку. — Потом ключ ему от храма подай, для единоличной спевки. На-а! Не жалко. Не слопаешь там ничего. На-а! Обосновался на клиросе, свечу затеплил, морду, сук-кин кот, кверху задрал: «ал-лилуия», — дядя Веря вывел гнусаво, вовсе непохоже на Андреево «аллилуйя». — А потом и понес: «алилу-лу-уя». Плюнул я, да и побрел спать. Не слопает, думаю, церковь. Ах ты, сук-кин кот! — опять воскликнул дядя Веря, стукнув Андрея. — Кабы знато! Потом слышу, что-то вроде наверху, оказывается, голос. А он в «темницу» залез. И там опять же свое: «али-лу-лулу-у…» Ах же ты, сук-кин ты кот! Что, думаю, за бесноватость на него нашла… А он…
Дядя Веря не кончил. За рекой грохнул оглушительный выстрел, трескуче раскатываясь в сыром воздухе. Бабы, которым рассказывал дядя Веря, плотнее придавили дверь и заперлись на засов…
Вскоре после пожара церкви в колхоз вступил второй работник Алеши Руля — Ефим. Он был назначен управлять скотным двором — «отделением лошадей». В народе его тут же прозвали за это «кобылячьим генералом».
Лошадей в колхозе было двадцать восемь, они стояли на разных дворах, по нескольку голов на каждом. Лошади были страшно истощены, еле бродили, потому что назначенные дежурить часто воровали кормовую норму или кормили лошадей «по знакомству», т. е. свою и своих родственников.
После больших споров и разлада Ефим собрал лошадей и всех поместил в просторный пожарный сарай, сколоченный из дюймового теса. С тех пор и началась его забота. Никогда своих лошадей у него не было, и всю жизнь он ухаживал за чужими.