— Какие вы скучные, — сказала я. И прислушалась, — А знаете, я тоже его слышу.
И правда. Вдалеке, скрываясь среди шелеста травы, воя ветра, крика птиц и шума дождя шумел океан, шелестели белогривые волны и бились о скалы. И если принюхаться, то можно почувствовать запах соли и ощутить на своей коже дуновение северного ветра.
— А? Я ничего не слышу! — сказал Герман, — Опять вы придуриваетесь? Море они слышат, с ума сойти…
Мы с Дейлом многозначительно переглянулись. Сразу стало тепло на душе. Словно прошлась босиком по пляжу.
— А ведь было бы здорово, если бы у нас было море, — сказала Риша, — Хотя бы крохотное.
— Ага! И пляж с пальмами, — подхватила Мира, — И пляжный продавец, и коктейли, и кафе-терасса, и буйки, и бананы, катера, парусники, водные лыжи, сёрфинг, дайвинг, и дельфины на фоне заката, и медузы, обжигающие ногу…
— И акулы, кусающие за задницу, — загоготал Герман.
— Кто ещё из нас кайфолом, — хмыкнула Риша.
— Да ну вас, — сказала я, — Я спать.
— Да ты чего? Сейчас же самый кайф, — затормошила меня Мира, — Скоро рассвет будет. Это всегда так!
— Рассвет лучше встречать на вершине горы, — сказала я, — Укрытой пледом, с кленовым сиропом в руках, глядя на простирающиеся внизу лес. Вот там рассвет — само доказательство того, что ты жив. А на здешние рассветы я насмотрелась.
— И много ты на них смотрела? — спросил Дейл.
— Почти каждую ночь, — махнула рукой я, — Всегда ждала его с замиранием сердца как избавление.
Символ наш — рассвет, а гимн — вечерняя песнь соловья.
Откуда я знаю эти строчки? Кто-то нашептал мне их ночью, стоя у изголовья кровати. Или не у изголовья кровати? В любом случае, этот кто-то очень хотел, чтобы я их услышала и запомнила.
— Гляди, уже небо вдали светлеет, — сказала Риша, — Я с самого детства смешивала краски, пытаясь получить такой же цвет. Но у меня ничего не получалось. Всегда какой-то мутный выходил.
— Что поделать, природа не наградила тебя истинным гением художника, — подтрунил над ней Герман.
— Не бывает неталантливых художников, — сказал Дейл, — Бывают просто криворукие. Или уникальные. Но всем нам есть, что сказать и показать.
— Пожалуй, ты меня вдохновил нарисовать картину. Я давно хотел осуществить этот замысел, — с комичной серьёзностью сказал Герман.
— Правда? — обрадовался Дейл.
— Да. Я нарисую сортир и чпокающихся… — начал было Герман, но тут же схлопотал подзатыльник от Риши.
— Хватит ахинею нести, — прошипела она, — Ты хоть когда-нибудь бываешь серьёзным?!
— Чего? — опешил Герман, — Обижаешь! Я?! Да никогда!
Я встала и отошла от других, застегнув отлетевший ремень запога. Вдали занимался рассвет. Запел соловей. Стало светло и тепло. Тучи ушли к другому концу гнеба, туда, где всё ещё ночь. Вдали колыхались деревья. а за ними что? Вот бы превратиться в одну из птиц, прямо сейчас пролетающих у меня над головой, и посмотреть, что там, далеко-далеко, куда не достает мой взор.
Я раскинула руки в стороны и закрыла глаза. Как по команде, поднялся ветер, хлопая плащом, развевая подол юбки и волосы, он огибал моё тело, заставляя кожу покрываться мурашками от холода. Холодный, мокрый осенний ветер, несущий в себе дыхание пока ещё спящей зимы. Я не чувствовала своих ног. Быть может, я уже стала птицей, и если я взмахну своими руками-крыльями, то поднимусь в воздух?
БОЛЬ
Запульсировало в висках. Всё стало красным. Превращение неудачное. Может, я превратилась в пробегающую мимо бродячую собачку? Или…
Сорок ног и размывающаяся граница между светом тенью. Ни глаз, ни ушей, ни кожи, ни волос, только тело-гармошка. А вокруг всё такое огромное и непонятное. Тёплая земля, сладкие корешки, гиганская трава и множество муравьёв, снующих куда-то и не замечающих меня. Они не слышат меня, потому что говорят на языке ароматов. А я не слышу их. Не слыжу и крылатых злобных жуков, и слепых бездумных червей, и мерзких мух. Я не слышу ничего, чувствую только сотрясение земли и смертельную опасность. Надвигается что-то непостижимое, топая ногами и сотрясая воздух. Я бегу. Куда бегу? Ноги путаются. Пытаюсь закричать, но как я могу? Ни зубов, ни я зыка, ни гортани. Только жалкие подобия челюстей. Хитиновая нелепость. Ха! Я всего лишь сороконожка — что же ещё?!
— Ну ты и дебил! И что нам теперь делать?!
— Я-то тут причем?! Сказал же, что ничего ей не давал!
— Ну да, ну да, конечно! Оправдывайся!
— Знаешь что?! Мне уже надоело, что ты мешаешь меня с грязью!
— Кто ж тебе виноват, что ты меня постоянно провоцируешь?!
Я не выдерживаю.
— Заткнитесь! — кричу я.
Они в изумлении уставились на меня. Розовые косички, рваное каре, конский хвост и черные лохмы. На меня обрушивается град вопросов.
— Ты в порядке?
— Что это было?
— Ты что-то приняла?
— Ты идиот! Она ничего не принимает!
— Может, отвести тебя к врачу?
— Ага, в психушку, ещё скажи, сдать!
— Я не…
— Шляпа.
Четыре пары глаз вопросительно уставились на меня.
— Дайте мне мою шляпу.
— Ты в душ тоже ходишь с этой шляпой? — хмыкнул Герман, но всё-таки подал мне её.
— Спасибо, — сказала я, надев её, — Какой сегодня день недели?
