- Жив, жив, и это самое главное, - вздохнул он. - А остальное непонятно...
- Что именно?
- Записка странная. Дословно пишет: "Дорогая мама, не переживай, я здоров. Но не ищи меня. Твой любящий сын". - Жоголь сдавил пальцами лоб. Хоть бы дал знать, где он, почему не хочет объявиться? Может, ему очень худо, может, нужна моя помощь!
- А из-за чего Миша сбежал? - осторожно спросила Орыся. - Ссоры никакой не было?
- Какая там ссора! - отмахнулся Леонид Анисимович. - Голоса на него никогда не повысил!
- Тогда что же? - допытывалась Сторожук.
- Этого, милая Орыся, я и сам не пойму. Все пытался разобраться, но... Наверное, трудно понять их, молодых. - Жоголь хрустнул суставами пальцев. Ладно, будем надеяться, что благоразумие возьмет верх. Я вот думаю, как воспримет эту весточку от сына жена. Конечно, обрадуется, но, с другой стороны, почему Миша запрещает его искать? Может, попал в руки каких-нибудь страшных людей? - Он с грустью посмотрел куда-то вдаль. - Вот так расти ребенка, заботься, а что тебе уготовила судьба - бог весть...
Орыся постаралась успокоить Леонида Анисимовича, что, мол, обойдется. Он простился с ней все еще озабоченный и печальный, даже забыл прихватить клетчатую сумку на колесиках, с которой пришел. Орыся напомнила ему о сумке, оставленной в комнате. Жоголь забрал ее и вышел со двора.
Орыся снова прилегла, заснула наконец. Ей приснился нехороший сон. Неведомо, в каком городе - то ли в Трускавце, то ли в Средневолжске, а возможно и в Южноморске - она увидела на улице в толпе своего Димку. Бросилась к нему, но сын затерялся среди людей. Сколько она его ни искала, нигде не могла обнаружить. И вдруг отчетливо и безнадежно, как это может быть только в сновидении, Орыся поняла: утрата ее окончательна. Ей захотелось плакать, но слезы не шли. Отчаяние перехватило горло. Кто-то тронул ее за плечо и спросил:
- Где?
- Не знаю, - пробормотала она.
- Где деньги? - снова прозвучал голос Скворцова-Шанявского.
Орыся с трудом расклеила веки, все еще не понимая, что с ней происходит. Явь медленно входила в сознание.
- Ты что, не ходила в сберкассу? - стоя над ней, спросил Валерий Платонович.
Тут только она окончательно проснулась, тяжело вздохнула, стряхивая с себя дурной сон, и сказала:
- Была, была... Там, в индийской сумочке, в твоей комнате. За шкафом.
Профессор вышел. Сторожук поднялась с постели, поправила прическу. Скворцов-Шанявский вернулся через минуту. В руках у него была сумочка из змеиной кожи.
- Что это? - зловеще спросил он, показывая какие-то пачки.
- Как что - деньги, - ответила Орыся.
В комнате был полумрак - днем Орыся зашторивала окна для прохлады.
- Не могла найти другое время для шуток? - вскипел профессор.
- Какие шутки? - удивилась Орыся. - В банковской упаковке, сторублевки...
- Сторублевки?! - завопил Скворцов-Шанявский, швырнув в нее сумочку с пачками.
Сумка шлепнулась на пол, и бумажки разлетелись по комнате. Сторожук невольно нагнулась, подняла несколько штук и обомлела.
Это были листки перекидного календаря.
- А где... где деньги? - заикаясь, спросила Орыся.
Она ничего не понимала.
- Да, где? - сложив, как Наполеон, руки на груди, Скворцов-Шанявский смерил ее презрительно-уничтожающим взглядом.
- Я же сама, своими руками... - лепетала Орыся, лихорадочно осматривая внутренности сумочки. - Два раза пересчитывала...
Кроме календарей, бог весть каким путем оказавшихся, в ней не было ни рубля.
Сбивчиво, находясь почти в истерике, Орыся стала объяснять, что действительно ходила в сберкассу и сняла с аккредитива все деньги.
- Давай подробно: как ты туда добралась, что именно делала и каким образом вернулась домой! - потребовал грозно профессор.
Он восседал на стуле в позе беспощадного судьи.
Орыся попыталась восстановить в мельчайших деталях свой поход за деньгами.
- А, может, это - кассирша? - высказала она свое предположение.
- Что - кассирша? - с сарказмом спросил Валерий Платонович.
- Ну, понимаешь, я сразу заметила: глаза у нее странные. Прямо как у гипнотизера! Может, она того, загипнотизировала меня и вместо настоящих денег подсунула вот это? - схватилась за последнюю соломинку Сторожук, потому что совершенно не могла себе представить, каким образом радужные сторублевые банковские билеты могли превратиться в ничего не стоящие бумажки.
- Нет, ты понимаешь, что ты говоришь? - покачал головой профессор. Это ведь полная чушь! Ребенок, и тот не додумался бы до такой глупости!
- Но куда же они могли деться?! - Орыся в отчаянии заломила руки.
Скворцов-Шанявский встал, прошелся по комнате.
- Кто-нибудь заходил к нам? - остановился он возле Сторожук.
- Никого посторонних, - заверила она. - Вадим приезжал обедать. Я пошла к Элефтерии Константиновне, принесла ему голубцов.
- Та-ак, - протянул Валерий Платонович. - Значит, какое-то время Вадим находился в доме один. - Он помолчал, подумал. - Ты говорила ему о деньгах?
- Зачем? - вопросом на вопрос ответила Орыся и, вспомнив, добавила: Да, потом заходил Жоголь. Попросил разрешения позвонить в Москву. Чтобы не мешать, я вышла в сад.
Услышав имя Жоголя, Скворцов-Шанявский помрачнел.
